Дай мне шанс - Винтер Саманта - Страница 1

Саманта Винтер

Дай мне шанс

1

Кайли знала всегда: если есть руки, немного воображения и совсем чуть-чуть времени, можно сотворить практически что угодно.

Вот и сейчас она любовалась на дело рук своих, отойдя в дальний угол кухни и задумчиво теребя мочку уха. Оранжевые занавески словно светились — самое то в октябре, когда осень уже подобралась близко, будто кошка к воробью. Рябина в маленьких городках, еще не уставших от шума и пыли, горит кровавыми пятнами, воздух становится невыносимо прохладен, на той грани холода, когда еще не хочется влезать в самую теплую куртку, но уже тянет вечером закутаться в плед. И в такие дни, если город одевается в темные цвета, вокруг себя все нужно одевать в светлые. Например, в оранжевые.

Кайли повезло: она купила отрез ткани огненно-драконьего цвета вчера на распродаже. Неподалеку от работы в полуподвале прятался магазин, куда свозили никому не нужные остатки тканей, игрушки сомнительного качества, совершенно бесполезные вещи вроде неработающих ламп, а иногда даже садовые калитки. Кому нужна Садовая калитка в центре Нью-Йорка? Однако Биггс, владелец магазинчика «Все для вас», полагал, что на любую вещь найдется свой охотник.

— Ты не представляешь, что у меня иногда покупают! — рассказывал он Кайли, если она не торопилась. Тогда Биггс усаживал ее в продавленное кресло времен войны Севера и Юга и поил имбирным чаем. И говорил, говорил. Старик Биггс любил поговорить. О лампе, которую купил на аукционе за бесценок и продал потом мальчишке — тот бережно унес ее в руках, словно раненого голубя. О вдове Дженкинс, которая приходит по пятницам каждый раз в одно и то же время и спрашивает вышитые подушки — если есть, обязательно покупает. Сколько у нее вышитых подушек, размышлял Биггс. Наверное, весь дом ими набит, громоздятся вдоль стен, норовят свалиться на хозяйку.

Для Кайли он оставлял странные, но каждый раз нравившиеся ей вещицы: то подставку для обуви в форме сердца; то остановившиеся крохотные часы, похожие на драгоценность, оброненную феей, и такие же бесполезные; то запечатанный конверт, в котором обнаруживался совершенно пустой листок бумаги. Этот конверт Биггс отдал Кайли просто так, ни цента ни взяв; да и обычно брал он с нее несколько центов, не более.

Кайли не знала, где Биггс достает большинство вещей. Какие-то остатки ему свозили из магазинов, обычных и комиссионных, а он все покупал, утверждая, что всегда примет у себя любую бездомную вещь, потому что хозяин для нее найдется — надо только немного подождать…

И вот отрез оранжевой ткани точно Кайли дожидался! Она поняла это, как только вошла вчера к Биггсу, сразу увидела это распластанное на столе сияние. Вечером подождала, пока мама заснет, и быстро сострочила занавески. А сегодня утром повесила. Мама проснется, выйдет на кухню — а тут все полыхает солнцем, потому что окно выходит на восток.

Сейчас же еще было слишком рано.

Кайли снова немного полюбовалась на занавески, глотнула обжигающего кофе из любимой красной чашки, бросила взгляд на часы: шесть тридцать. Рассвет уже подкрадывался, Нью-Йорк же и не думал засыпать, Кайли чувствовала, как он там дышит и ворочается за окнами. Это в доме стояла сонная тишина, прерываемая только громким тиканьем часов да шумом воды в трубах.

На цыпочках пробравшись к выходу, Кайли влезла в ботинки (позапрошлогодние, но еще держатся), темное пальто, взяла сумочку, выключила свет в прихожей и выбралась на крыльцо. Замок сухо щелкнул. Отойдя пару шагов по улице, Кайли оглянулась: нет, в мамином окне не зажегся свет, значит не разбудила. Хорошо.

Дом молчал за спиной, когда Кайли уходила.

Покачиваясь на сиденье в вагоне метро, она старалась не заснуть. Вчера она с этими занавесками легла поздно, а вставать на работу как всегда — без пятнадцати шесть. Кайли Уильямс и ее мать, Глэдис, жили на окраине города, там, где бок о бок теснятся домики, иногда поделенные надвое. Вот такой половинкой они и владели. На первом этаже — прихожая, кухня и что-то вроде гостиной, на втором — ванная и две спальни. Звучит хорошо, выглядит так себе, и все же это собственный дом — все лучше той квартирки в Бруклине…

Про Бруклин Кайли предпочитала не вспоминать.

Она вообще не хотела с утра думать о тяжелом. Еще успеется. В течение дня.

А утро существует для того, чтобы понять прелесть наступающего дня, — ведь, если решишь, что день плохой, он так и покатится. Там куснет, тут заденет. Так что нужно искать во всем позитив. Ехать еще долго. Долго-предолго. Потому и нужно так рано выходить.

Что бы хорошее найти в сегодняшнем утре? Кайли уставилась на свои колени. М-да, коленки так себе, тощенькие. Ну ничего, это, наверное, хорошо. В журналах, которые иногда покупает мама, пишут, что мужчин привлекают худенькие женщины.

Кайли такого особенно не замечала. То ли ей не везло, то ли в журналах врали, но мужчины вокруг сплошь и рядом предпочитали фигуристых блондинок с приличным размером груди. Она — со своим практически отсутствующим размером, костлявыми коленками и узким личиком провинившейся отличницы — не вписывалась в требуемый типаж. Ее не замечали. По большей части. Но это не беда, а как раз хорошо, потому что на данном этапе жизни Кайли было не до мужчин.

Нет, о мужчинах думать бесперспективно и скучно как-то. Кайли покосилась вправо: рядом с нею сидел мужчина, читавший утреннюю газету. На четверть разворота сияла реклама турагентства, предлагающего путешествия в любые страны мира, на ваш выбор, сколько угодно. Только приходите, заплатите деньги и отправляйтесь.

Вот так, подумала Кайли, отворачиваясь. Ты приходишь, садишься, и девушка, словно вырезанная маникюрными ножницами с обложки журнала, улыбается тебе и спрашивает:

Куда бы вы хотели поехать?

А ты не знаешь. Ну не знаешь, и все тут. Ты зашла просто так, потому что тебе хочется впечатлений, а каких — для себя еще сама не решила.

Мы можем вам предложить вот это… и это… и это… — журчит девушка.

И тогда начинаешь думать: я бы отправилась в паломничество на Мальту. Именно в паломничество, хоть и при помощи современных средств передвижения. Ведь паломничество — это не босиком по всей Европе, это босиком в душе… Я пришла бы на улицы древней Валетты и склонила бы колени перед святыми, что светят фонариками из ниш.

Я бы… Я так долго могу думать, что сделала бы.

И что-то из этого я обязательно сделаю… хотя и не прочитаю всех книг, что стоят на полках, как бы ни хотелось. Не посмотрю все фильмы, хотя ужасно люблю романтические комедии… Хотя почему ужасно? Ведь я их прекрасно люблю!.. Не увижу другие страны. Да, не увижу.

Но я знаю — какое оно, это паломничество. Какое оно должно быть.

И вкус смерти на губах — это вкус «африканского» вина, которым однажды угощал старый приятель и которое в той, другой реальности можно пить каждый день. Это вкус того, чего ты захочешь. Вкус жизни…

Кайли покачала головой, сбрасывая оцепенение.

Ну какая Валетта, какие святые и фонарики. У нее будет Нью-Йорк, еще десяток остановок до станции, на которой нужно выходить, затем длинный, длинный день и потом, наверное, вечер, немного теплее, чем предыдущий, потому что в нем есть оранжевые занавески.

Никакого турагентства, никакой девушки с рекламной улыбкой.

И о смерти зря подумалось. Совершенно зря.

Кайли вышла на нужной станции, поднялась наверх по лестнице среди спешащих людей и, оказавшись на широкой улице, зажмурилась на мгновение. Между небоскребами сияло солнце. Может быть, сегодня последний теплый день. А может, и нет. Осень в Нью-Йорке непредсказуема, как сам город: иногда затягивается, а иногда начинает сыпать мокрым снегом уже в середине октября.

А может, повезет. Кайли очень любила лето.

Осень понемногу просачивалась в нее — пора уже, пора, сентябрь отзвенел первой желтизной листьев, и ветер из чуткого превратился в настойчивый и подталкивающий в спину. В осень нужно входить. Так входят резиновыми сапогами в лужу и потом стоят недолго, ощущая, что за резиновой границей — выталкивающий холод.