Кащеева наука - Рудышина Юлия - Страница 1

Юлия Рудышина

КАЩЕЕВА НАУКА

Пролог

Кривая ель, разросшаяся на краю поляны, протяжно заскрипела, застонала, словно бы это и не дерево было, а дух лесной, жаждущий вырваться из панциря изъеденной временем трухлявой коры. Змеящиеся среди высокой травы корни взметнулись, хлестнув по земле плетьми, в яму посыпались песок и мелкое каменное крошево, и тут же заискрились и засверкали на зеленых еловых ветках нити паутины, которая казалась сотканной из серебра.

Щелчок — словно удар кнута, — и поросшая белой шерстью лапа двоедушника толкает меня в сторону от проклятого дерева, готового утащить в царство Нави. Вроде как на Ту Сторону и надобно — но не в одиночестве, одна пропаду ведь.

Разочарованно вздыхает ель, поскрипывая мшистым стволом, лапы ее темно-зеленые машут прощально, словно не хочет дерево, чтобы я уходила. И запах ползет по чаще — смолы и янтаря, хвои старой, перегнившей. Грибница белеет у старого пня, словно капли крови — брусника в зеленых мхах. И легкая кислинка несется по ветру, примешиваясь к тяжелому смолистому духу.

— Аленушка, свет очей моих, и когда же ты под ноги смотреть будешь? — угрожающе-ласково спрашивает мой спаситель, и заросшая шерстью морда, от которой не осталось в этот миг ничего человеческого, склоняется надо мной, загораживая солнечный свет.

Рога длинные, чуть закручивающиеся, и когти сверкают стальными ножами… Ничего, сейчас немного успокоится Иван мой, вновь станет похож на прежнего царевича. Белокожий да глазастый, с кудрями золотыми, хорош он был когда-то — да с лица воды не пить, я и тепереча готова замуж за него пойти, ежели позовет, пусть даже изгонят его из теремов царских да лишат титула. Не в кафтан небось влюбилась, не в пояс, золотом расшитый, так что проживу как-то простой девкой и дальше.

…С некоторых пор поумнел Иванушка, навязанный мне в провожатые наставницей по светлому чародейству Василисой Премудрой. Назвать его сейчас дурачком, как в прежние времена, у меня и язык бы не повернулся.

Правда, мудрость пришла после того, как подцепил он черное проклятие и стал превращаться в чудо-юдо — мохнатое и рогатое чудище с острыми волчьими клыками.

Ничего, расколдуем, утешала я себя, главное сейчас — ведьму отыскать, которая подскажет, что делать дальше да как задание Василисино выполнить, — сказывала нам наставница, что живет ее старшая сестрица, Бабой Ягой прозванная, среди темного заколдованного леса, в избушке на курьих ножках, в самом Приграничье, за которым река Смородина течет.

Старуха она вредная, но справедливая, в помощи не откажет. Говорили даже, на тот год должна Яга к нам в школу явиться, чтобы ведовству да зельеварению обучать, премудрости свои передавать.

— Аль кажется мне, аль удачу свою ты Ванечке подарила? — послышался тоненький голосок из сумки холщовой, и тут же высунулась оттуда растрепанная тряпичная голова. Кукла Василисы Премудрой, которую наставница нам вручила, никогда смолчать не могла, и вот сейчас глазенки-бусинки уставились на меня осуждающе, с упреком.

А я в чем виновна? В том, что Навь ко мне тянется, что деревья оживают, пытаясь на Ту Сторону утянуть? Или что Ивана не смогла уберечь?..

— Ежели и подарила, все одно она с нами одной тропой идет. — Я все еще тяжело дышала, с опаской поглядывая на ель, чьи ветви угрожающе шевелились, словно бы возмечтали снова до меня добраться. Хорошо, что деревья ходить не умеют… или научились уже?.. В этой проклятой чаще погибельной что угодно могло случиться.

Увидев, что проклятое дерево сдвинулось с места и направилось в нашу сторону, я с визгом вскочила с травы и едва не запрыгнула на свое чудище, прежде бывшее Иваном-царевичем — дураком-то это в школе нашей его окрестили за то, что не больно умен и удачлив оказался. А вон как оно обернулось — на его стороне теперь и удача, и сила.

— Вот окаянный лес! — Иван меня подхватил, сумку на ходу застегивая, чтобы кукла наша нечаянно не выпала, и ее протестующие крики заглушили щелчки ветвей, когда елка едва не схватила меня за косу — а коса у меня знатная, длиннющая, хоть тонкая больно. Я ее вокруг Ивановой шеи обкрутила, лицо на груди широкой пряча, — и только свист в ушах раздался, когда помчалось мое чудище прочь от скачущего по поляне дерева.

Прижалась, вцепившись в плечи его широкие, а у самой голова от духа звериного кружится, кострами дальними пахнет, окалиной железной, дымами прогорклыми, листьями осенними… И вдыхаю я горечь эту, и насладиться не могу, а под ладонями моими сердце чудища бьется-дрожит, будто вот-вот прорвет клетку ребер, да и выскочит.

Хоть и не дородная я девица, а все же скакать по лесу с ношей в руках да поклажей за плечами не слишком легко. Еще и кукла вредничает, возится в сумке, верещит что-то, грозится бросить нас посреди чащобы — сами, мол, будете искать Ягу, коли еще раз запрете в темноте да тесноте…

— Ну, кажись, оторвались… — остановился Иван, бережно меня на землю опуская.

Я глаза открыла — вокруг уже дубы столетние шелестят резными листьями, сквозь них медовый свет кружевом дивным льется, стрелами янтарными в траву вонзается, куда и делась гиблая чаща с ельником проклятым. И как мы вообще туда забрели?..

Кукла!.. Она, проклятущая!..

— Объяснишь? — Я тесемки развязала, чтобы подарёнка наставницы смогла голову свою на белый свет высунуть. — Ты к какому нас лешему вывела?

— Кто вам виноват, что вы клубочек потерять сподобились? — проворчала та, калачиком на дне сворачиваясь. — Мне за то ответ нести? Я сказала на север идти — а ужо какой тропкой, о том не ведала! С меня каков спрос?

— Оставь ты ее, — махнул лапой Иван. — Ей бы только позубоскалить, и чего Василиса наша так ее любит?

— Вот уж чего не знаю, того не знаю — проводницу нам выдали на диво характерную да дурную, — вздохнула я, косу свою с его шеи убирая.

Но тут же вспомнилось, как куколка меня выручила в самом первом хождении на Ту Сторону, когда только приехала я из своей глуши в Зачарованный лес, чтобы науку чародейскую постигать. И стыдно стало за слова свои злые, чую — щеки запылали. Завсегда я легко краснела.

А Иван на миг задержал мою руку у лица своего, потянул носом, принюхиваясь, — ох уж эти оборотнические замашки! Он теперь мир иначе чувствует да понимает, повадился то волосы мои обнюхивать, то руки… еще сожрет, окаянный.

С виноватым видом царевич ладонь мою отпустил, а мне так жалко его стало, что не удержалась и по рогам его погладила — не печалься, мол, как-нибудь да справимся с бедой.

Шутки то все, не сожрет уж, коли до сих пор не пытался. Радовало, что, не глядючи на новый облик жуткий, все ж человеком Ванечка остался, таким, как и был, — ласковым, добрым. Он ведь единственный, кто со мной, сиротой безродной, дружбу водить начал, все шарахались, особливо как известно стало, чьего я роду-племени да как родители мои сгинули.

Темная история, страшная — утянули омутники батюшку, а матушка сама вслед за ним ушла. Говорили в деревне, что клятву он нарушил — обещался меня водяному царю в жены отдать, да не смог того сделать, как срок подошел. Свою душу сгубил, а меня спас… Да вот только теперь мне к проточной воде и близко подходить нельзя — водяной так просто от своего не отступает.

Думала, в школе этой волшебной научусь, как спасти себя да отвадить навеки жениха проклятого, а вон оно как вышло, идем которую седмицу по лесам-полям, ведьму лесную ищем, чтобы путь она нам в Навь указала. Мертвое царство запретно живым-то, а кому еще проводить нас туда, коли не стражу подземного мира, что живет на границе между Явью и Навью?

— Айда дальше, — Иван головой мотнул в сторону пригорка, где деревья редко росли, — сдается мне, почитай дошли уж, болотом пахнет, гнилью, хоть и в светлой роще мы. Знать по всему, там нехорошее место, а нам и надо — в нехорошее…

— И почто только я согласилась с вами, упырями, в путь отправляться, — послышался приглушенный шепот куколки, но сама она так из сумки и не показалась, видать, боится, как бы под ближайший куст не выбросили.