Дождь в полынной пустоши. Книга 2 (СИ) - Федорцов Игорь Владимирович - Страница 1

Федорцов Игорь Владимирович

Дождь в полынной пустоши. Часть вторая

Пролог

Начиная с полудня Святой Хрисании (26 сентября), веселому и шебутному малому Алхиду Береру пришлось скинуть ноги с края стола, оторвать зад от любимого кресла и закатать рукава новенького блио. Выполнить порученное нанимателем, возможно только одним единственным верным способом. Пахать, пахать, пахать. Забыв о сне и еде. Милом доме и посиделках у камина. Чистых накрахмаленных рубахах и свежих брэ. Беззаботных пирушках с приятелями и разбитных шалавах из, Пряжки и Брошиˮ. О времени суток и днях недели. О многих прочих приятных и привычных вещах, способных в малом отвлечь от заказанной работы. Не поддастся мирским соблазнам и искусам, круглощекий легист добровольно переехал из своей тесной и пыльной конторки в бездонные архивы и хранилища столичного магистрата. Под абсолютно благовидным предлогом. Извернуться, но разыскать генеалогическую связь унгрийских Поллаков с родами королевства Эгль. Привести доказательства, барон Колин аф Поллак не приблуда, не пасынок, а кровь от крови потомок славных воителей с берегов полноводных Леи и Снопа. Звучит красиво и возвышено, да только родство, близкое или дальнее, с кем-то из солеров, интересовало заказчика в последнюю очередь, и интересовало ли вообще. ˮНу, только если вдругˮ, − смеялся юный барон над эфемерной возможностью. Об истинной цели подвижничества, пусть и не напрямую, Алхиду поведали. Отдельно и подробно расписав, каждый причитающийся за усердие штивер. И потому…. Пожрать на ходу, попить на ходу. Малую нужду — в угол, под лестницу, где и без того потоп. Большую надобность — в облюбованную жирными мухами бадью, с потеками из-под неплотной крышки. На сон час-два, три — уже королевский отдых! От недосыпа глаза легиста сделались красными, щеки ввалились, цветущий вид поблек, улыбка сменилась около губными резкими складками. На одеждах появились неисчислимые кляксы, а в пальцы намертво въелись чернила, не отпарить и за полгода. Всякая личная жизнь осталась за рамками сурового распорядка, направленного на накопление и строгую систематизацию извлечений из множества источников, которые, надлежало, скопировав, а то и вовсе незаметно изъяв, приобщить к растущим сугробам документов. Успеть к сроку, Берер нанял в помощники парочку пронырливых сообразительных клириков. Парни старались. За обещанные деньги нужно стараться. Нужно прилагать нечеловеческие, не сказать титанические! усилия, выполнить объем намеченных изысканий и не впасть в излишнюю любознательность. Сотня штиверов накрепко отшибает память на память до селе не жалующихся.

Но будь дней в неделе вдвое, а часов в сутках втрое больше, все равно с работой зашивались. Ориентироваться в сотнях и тысячах бумаг, собранных за века, рассованных по полкам шкафов, запертых в сундуках и сбереженных в глиняных тубусах, выволокли из небытия прежнего архивариуса, оставившего службу в магистрате из-за немощи. Паралитика поместили поблизости с архивом, поселив в кладовку. Наняли сиделку убирать за ним говно, кормить, поить, травить чемеричной водой и уксусом кожных паразитов, позволять сговорить себя на бесстыдство и грех. Боргезе оказался неоценимым подспорьем. Архивный червь не только знал и помнил на зубок множество ордонансов, капитуляриев, уложений, дополнений к уложениям, булл, картуляриев, договоров, указов, но и держал в завшивленой башке, где отыскать необходимый документ. Вытянуть драгоценные сведения, Алхиду приходилось терпеть желчное брюзжание и жалобы, вдыхать вонь гниющих пролежней и не брезговать ползающих по обездвиженному и бесчувственному телу архивариуса неисчислимых вшей. После пяти минут общения с Боргезе, легисту до зуда мечталось залезть в бочку с крутым кипятком и отскоблить кожу с мяса. Его утешало одно, сиделке приходилось и того хуже.

По заверениям церковных авторитетов, Святого Лонгина держали в колодках и ошейнике два месяца. Святую Варвару морили голодом двадцать дней. Страстотерпца Савву безбожно ломали на дыбе декаду. Мученичество легиста несравнимо с подвигом светочей веры, но достойно доброго слова и похвалы. Поскольку Алхид Берер пахал, пахал и пахал, не делая поблажек ни себе, ни подчиненным.

В кубышку помещения, через узкие окна, преодолев мутный заслон стекол алебастровых рам, сочился желтушный свет. Пятнал половицы, дотягивался до резных панелей, подтекал под высокие мебельные ножки, всплескивался на витрины. В простенки межоконья втиснуты массивные шкафы не со слюдяными, со стеклянными вставками в дверцах, видеть дорогие, в бархате и в сафьяне, книги. Сталагмиты стеллажей, исчленяя пространство в подобие лабиринта, поднимались к потолку. От разорительного изобилия самшита и шелковицы, в тесном помещении ощущение доброго солнечного тепла, а взгорбленный кленовый пол кажется зыбучим прибрежным песком, подступившим к обрыву огромного стола.

Перед Вионом Ренфрю-младшим минимум бумаг, колокольчик вызова слуг и охраны, песочница-яйцо, старая чернильница и несколько перьев. Обычных гусиных. Все в пределах свободного доступа. Не вставать, не тянуться. Ростовщику под пятьдесят, и внешне он походил на комара. Тонок и кровожаден. Насколько может выглядеть кровожадным, ссужающий деньги под процент.

Выпавшее нынче свободное время, хозяин кубышки проводил за подсчетом доходов. Не своих, а человека, по его мнению, не выдающегося, но проявившего способности. Иагу Глинна. Умение навариваться, вызывало у ростовщика нечто среднее между завистью, восхищением и досадой. Оттого мучился множеством вопросов, которые никому никогда не задаст. И не потому, что не ответят. Большие деньги не блещут чистотою родословной, а уж воняют…. Пусть не сами, но руки их стяжавшие. Глинн не исключение. Не занести в исключения члена общества, дважды это самое общество ободравшего. Так что вопросы отпадают, но компаньонаж с зерноторговцем в одном щекотливом дельце, обязателен к рассмотрению.

Расписывая цифры, ростовщик невольно подметил, больно удачно получилось. Удачно для Глинна. Запоздал подвоз зерна. Поползли слухи о новом голоде. Слухи подхватили кликуши с церковных папертей. Знамения грянули. Летающие чудища, многими якобы засвидетельствованные, объявились. Смерть Трия Брисса на пожаре собственного подворья. Все это, так или иначе, значительно увеличило прибыль торговца. Он и два года назад неплохо нажился, а нынче и вовсе удостоился прозвища Мешок на мешок. Мешок штиверов на мешок зерна. Прозвище о многом говорит и на пустое не липнет.

Перо, поскрипывая под нажимом, плавно бежало по бумаге, расставляя знаки сложения и умножения. Средняя стоимость пуда зерна, рост цен сначала вдвое, потом втрое и далее по возрастающей, усредненное количество проданного. Конечный результат, Ренфрю сначала подчеркнул, потом жирно обвел несколько раз. Было, было о чем приватно потолковать с удачливым лихоимцем.

Тягуче скрипнула дверь, оповещая о посетителе. Ренфрю потряс песочницей, просушить чернила. Сдул песок и отложил бумагу в сторонку, собираясь позже перепроверить подсчеты. В ошибку верилось мало, но вдруг что-то упустил, не добавил. А прибыток любит точность. Чужой прибыток − до последнего медяка.

На лице ростовщика дежурная маска расположенности и участливости. Любой входящий, если не принес свой малый грош сейчас, то непременно принесет два, но попозже, что предполагает проявлять гостеприимство и радушие. Вот только рассмотрев вошедшего, расхотелось оказывать и то, и другое.