Лабиринт Данимиры (СИ) - Бариста Агата - Страница 1

АГАТА БАРИСТА

ЛАБИРИНТ ДАНИМИРЫ

Пролог

Если женщина заявляет, что она ведьма, то она конечно же таковою не является. Потому что настоящая ведьма не признается в этом ни за что в жизни. Ключевое слово здесь — «в жизни». Поэтому, когда я буду вынуждена объяснять некоторые обстоятельства своей истории тем, что я ведьма, придётся учитывать тот факт, что я мёртвая ведьма.

Ну, не совсем-совсем мёртвая, но почти.

Так что, думаю, мне можно.

И теперь, когда отмечена эта маленькая тонкость, я начну.

А нет, ещё не всё.

Я собираюсь рассказывать свою историю старой седой крысе, которую сначала хотела съесть. Вернее, не то что бы «хотела» в смысле «страстно желала», но некоторое время действительно обдумывала такую вероятность. А теперь я буду повествовать гипотетическому обеду, как я дошла до жизни такой.

Или, вернее будет сказать «до смерти такой»?

Забавно.

И забавно, что мне всё ещё может быть забавно.

Наверное, я из тех людей, с которыми до конца остаётся не надежда, а ирония.

Мы беседуем, сидя между двумя зелёными мусорными контейнерами. Мне сложно говорить — даже на телепатической анималингве, предполагающей минимум физических усилий. Я смертельно устала, я хочу есть, пить и спать одновременно. Если бы не назойливое внимание крысы, я, наверное, прилегла бы на асфальт и скорей всего не встала бы уже никогда. Но крысе зачем-то надо знать всю мою подноготную, она толкает меня в грудь лапой с розовыми пальчиками, так похожими на человеческие, и командует:

— Не спи, ведьма Данимира, рассказывай. И торопись, если наши тебя заметят — полетят клочки по закоулочкам!

Голос у крысы хрипловато-шершавый, чуть надтреснутый, как у старой актрисы МХАТовской закалки, и манера произносить слова тоже театральная, с чётким проговариванием каждой буквы.

— Пусть полетят, — соглашаюсь я и собираюсь провалиться в заманчивое небытие.

Крыса коротко закатывает глаза — блестящие бузинные бусинки.

— О, святые отбросы! Соберись же! Тебя что-то держит на этой стороне, иначе бы ты никогда сюда не попала. — Она смотрит, не мигая, и задаёт вопрос: — Ради кого?

— Снежинка, — говорю я.

Нормальный человек сказал бы — ради себя или ради семьи. Или любви. Или мира во всём мире. Или назвал бы ещё какой-либо более значимый якорь. Но здесь нет нормального человека, есть только я, поэтому повторяю:

— Ради Снежинки.

Несколько секунд крыса смотрит на меня молча. Затем повторяет:

— Не спи, ведьма, говори, и, может быть, я помогу тебе.

— Зачем?

Действительно не могу понять.

— Я должна убедиться.

— А если не убедишься? — на мгновение оживляюсь я. — Клочки по закоулочкам, да?

Пальчики с острыми коготками снова тянутся к моей груди. Теперь я замечаю мерцающую полоску — браслет из рунного серебра обхватывает тонкую косточку запястья.

Кое-что проясняется.

— Ты крысиная ведьма!

Крыса снова мечет вверх-вниз глаза-бусинки и скупо усмехается левой половиной морды:

— Не отвлекайся, рассказывай.

— Не могу…  Мысли ушли…  нет мыслей…  совсем…  — объясняю я.

Крысиная ведьма недовольно передёргивает усами, но спокойно произносит:

— Ладно, уж так и быть, сюда смотри. — Она вытягивается столбиком, разводит лапы в стороны и замирает на несколько секунд, как дирижёр, который готовится к увертюре. Я даже слышу, как где-то начинает выводить нежный щемящий мотив невидимая флейточка, которая торопится сказать своё слово перед тем, как грянут литавры, и скрипки, и медь.

Крыса принимается плести воздушный колдовской сейд. Один пасс, другой, третий, четвёртый…  седьмой…  пятнадцатый…  Хрустальная паутина разворачивается с сердцевины — постепенно, по ломаной спирали; разрастается, захватывая пространство, прошивая его радужными иглами.

Прозрачная роза распускает лепестки в ущелье между мусорными контейнерами. Несколько раз ловкие пальчики смыкаются в резком движении. Я знаю этот приём — он называется «степлер», мама часто его использует.

Слежу за ловкими отточенными движениями — и вскоре вижу, что тенёта для концентрации внимания готовы.

Сеть дивно хороша. Она неуловимо посверкивает, колеблясь от энергетических потоков, которые, сплетясь по воле безупречной волшбы, удерживают друг друга в сложной четырёхмерной структуре.

Я понимаю, что крысиная ведьма — большой мастер.

— Встречалась с твоей матерью в прошлом году. В Новгороде, на семинаре по сейду, — подтверждает мои догадки крыса. — Какая она, я знаю, теперь хочу посмотреть — какая ты. Не противься, я вытяну всё сама, ты только слушай…  Там, вдали…

Я вслушиваюсь. Мелодия соблазнительна, но еле слышна, почти не различима, и я трогаюсь с места, чтобы приблизиться к ней.

Двигаюсь и чувствую, как расступается вязкая муть. Сначала лёгким пунктиром обозначаются контуры, они наполняются тенями и светом, превращаясь в живые картины; прошлое клубится облаками и наплывает на будущее, и в этом смешении проступают образы настоящего. Фразы появляются одна за другой, исчезают и вновь появляются, будто чёрный коготок подцепил нитку, — и клубок воспоминаний, разматываясь, катится по тисовому лабиринту в поисках выхода — то скрываясь за поворотами, то вновь оказываясь на виду.

Первая часть

1

Я появилась на свет в Петербурге, но выросла в небольшом северном посёлке. Родители, сами родом с Кольского полуострова, вернулись на родину сразу после завершения учёбы. Отцу, блестяще окончившему Горный институт, предложили должность инженер-мага на Оленегорском Опытном, а маме, выпускнице Смольного, нашлось место при заводской библиотеке, где в зачарованном спецотделе хранилось немало старинных книг и манускриптов.

Детство моё можно смело назвать счастливым. Отец был умён, силён и в полной мере соответствовал понятию «настоящий мужчина», мать — добра и красива. Эти определения не значат, что мама уступала отцу в сообразительности, просто её ум со временем преобразовался в такую душевную лёгкость и теплоту, что душа, казалось, разливалась вокруг неё нежным сиянием.

Погодные чары, издавна наложенные на местность, где стоял посёлок, смягчали суровый климат. Магический подземный Гольфстрим в этих местах образовывал петлю и подходил близко к поверхности. Невысокие синие горы, поросшие смешанным лесом, защитным кольцом окружали долину с трёх сторон. В горах хранилось заповедное озеро с кристально чистой водой, водились косули, зайцы, белки и прочее незлобивое зверьё. Зимы были щедрыми на снег, а короткое полярное лето здесь преображалось — было жарким, томным, неспешным и всегда медлило с уходом. Осенью я мысленно оглядывалась назад, и в памяти дни лета казались нескончаемыми: безмятежное белое солнце неподвижно висело между двумя пологими вершинами; таинственные токи земли, пробуждённые и пленённые заклинаниями, лениво обходили долину по кругу, навевая покой всем…  и смутные мечты — возможно, мне одной.

Школа в Оленегорске была общая. Магически одарённых детей насчитывалось всего двенадцать человек. Открывать для них отдельное учебное заведение не имело смысла. Поскольку все мы были разного возраста, не получилось создать и отдельный класс. Две мои лучшие подружки-одноклассницы не замечали магию так же, как при безветренной погоде не ощущают воздух вокруг, и это ничуть не мешало нашей дружбе.

Курс обязательного магического минимума нам читали факультативно, а большему (при желании и под свою ответственность) могли научить родители. Империя не была в восторге от школьников, бегающих по улицам с волшебными палочками. Серьёзным вещам начинали обучать только в высших учебных заведениях, и попадали туда далеко не все.