Ру. Эм - Тхюи Ким - Страница 1

Ким Тхюи

Ру

Эм

Kim Thúy

Ru

Em

Перевели с французского Александра Глебовская и Анастасия Захаревич

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Дизайн обложки Анны Стефкиной

Ru: Copyright © Les Éditions Libre Expression, 2009

Translated from the French language (Canada): RU

First published by Libre Expression, Montréal, Canada

Em: Copyright © Les Éditions Libre Expression, 2020

Translated from the French language (Canada): EM

First published by Libre Expression, Montréal, Canada

© Глебовская А. В., перевод на русский язык (Эм), 2023

© Захаревич А. Б., перевод на русский язык (Ру), 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Поляндрия Ноу Эйдж», 2023

РУ

Я ПОЯВИЛАСЬ НА СВЕТ ВО ВРЕМЯ Тетского наступления[1], в первые дни года Обезьяны, когда длинные гирлянды петард, развешенные перед домами, взрывались наперебой с пулеметными очередями.

Я впервые увидела мир в Сайгоне, где клочки тех петард красили землю в красный цвет, как лепестки вишни или кровь миллионов солдат, вставших под ружье, разбросанных по городам и весям расколотого надвое Вьетнама.

Я родилась под покровом небес, озаренных фейерверками, расцвеченных сиянием уличных украшений, рассеченных ракетами и снарядами. Мое рождение виделось восполнением людских утрат. Моя жизнь должна была продолжить жизнь матери.

Я НГУЕН АН ТИНХ, ПИШЕТСЯ —

, через ; моя мать тоже Нгуен Ан Тинх, только через i — Tinh. Мое имя — вариация маминого, точка под i — единственное несовпадение, она отличает меня от матери, отделяет от нее. Я расширяю ее образ даже в том, как нас зовут. На вьетнамском ее имя означает «окружающий покой», а мое — «покой внутренний». Этими почти взаимозаменяемыми именами моя мама хотела показать, что я — ее продолжение, что моя жизнь — новый этап ее собственной.

ИСТОРИЯ ВЬЕТНАМА, ИСТОРИЯ с большой буквы, нарушила мамины планы. Тридцать лет назад волей Истории мы переплыли Сиамский залив, в который канули нюансы наших имен. История лишила наши имена прежних смыслов, свела их к чуждому и странному для французского уха сочетанию звуков. А главное — распорядилась так, что в десять лет я перестала быть естественным продолжением матери.

ИЗГНАНИЕ ПОЗАБОТИЛОСЬ О ТОМ, чтобы мои дети не стали продолжением моего «я» и моей судьбы. Их зовут Паскаль и Анри, они на меня не похожи. У них светлые волосы, белая кожа, густые ресницы. Я ждала, что материнская природа сразу проявит себя, но в три часа ночи, когда они прильнули к моей груди, ничего не почувствовала. Материнский инстинкт пришел гораздо позже: с недосыпом, грязными пеленками, бесхитростными улыбками, всплесками радости.

Лишь тогда мне открылась любовь матери, сидевшей напротив меня в трюме судна и державшей младенца, чью голову покрывали зловонные струпья. Эта картина была у меня перед глазами днем и, видимо, ночью. Маленькая лампочка на проводе, крепившемся ржавым гвоздем, озаряла трюм слабым и всегда одинаковым светом. Внутри того судна что день, что ночь — все было едино. Постоянство освещения спасало нас от безграничности моря и неба. Сидевшие на палубе говорили, что линия, отделяющая синеву неба от синевы моря, полностью исчезла. И стало непонятно, взмываем ли мы ввысь или погружаемся на глубину. В чреве нашего судна ад и рай сплелись воедино. Рай сулил поворот судьбы, новое будущее, новую жизнь. Ад умножал страхи: нарваться на пиратов, умереть от голода, отравиться сухарями, пропитанными моторным маслом, остаться без воды, не разогнуть онемевшие ноги, страшно было мочиться в красный горшок, который передавали друг другу, страшно заразиться от паршивой башки младенца, не ступить больше на твердую землю, не увидеть вновь лица родителей, сидящих где-то в полумраке среди еще двухсот человек.

ДО ТОГО, КАК НАШЕ СУДНО СРЕДИ ночи снялось с якоря и покинуло берег Ратьзя[2] большинство пассажиров боялись лишь одного — коммунистов, потому и бежали. Но когда вокруг остался только ровный синий горизонт, страх сделался столиким чудовищем, отнявшим у нас ноги, так что мы уже не чувствовали онемение в неподвижных мышцах. Мы цепенели от страха, стыли в нем. Не зажмуривались, когда младенец с паршой на голове пи́сал прямо нам в лицо. Не зажимали нос, когда кого-то из соседей рвало. Мы деревенели в тисках чужих плеч, чьих-то ног и страха у каждого внутри. Нас парализовало.

Весть о девочке, которую смыло в море, когда она проходила вдоль борта, разлеталась по пахучему чреву судна, словно анестезия или веселящий газ, превратив единственную лампочку в полярную звезду, а сухари, пропитанные моторным маслом, в сливочное печенье. Ощущение этого масла в горле, на языке, в мозгу усыпляло нас под монотонную колыбельную моей соседки.

ПАПА ВСЕ ПРЕДУСМОТРЕЛ: ЕСЛИ НАС схватят коммунисты или пираты, он навсегда усыпит нас, как Спящую красавицу: для этого были капсулы с цианидом. Долгое время я хотела спросить, почему он не думал оставить нам выбор, почему собирался лишить нас возможности выжить.

Я прекратила задаваться этим вопросом, когда стала матерью и когда господин Винь, известный в Сайгоне хирург, рассказал мне, как посадил всех своих пятерых детей, от мала до велика, начиная двенадцатилетним сыном и заканчивая пятилетней дочкой, на пять разных судов, в разное время и отправил куда глаза глядят, подальше от угрожавших ему коммунистов. Он был уверен, что сгинет в тюрьме за то, что якобы убил их товарищей по партии во время операции, и неважно, что те даже на порог больницы не ступали. Он надеялся спасти хотя бы одного ребенка или, может, двух, бросив их в море. Я встретила господина Виня на ступенях церкви, которые он чистил от снега зимой и подметал летом — в благодарность священнику, заменившему отца его детям и растившему всех пятерых, от мала до велика, пока они не повзрослели, а сам он не вышел из тюрьмы.

Я НЕ ЗАРЫДАЛА И ДАЖЕ НЕ прослезилась, когда мне сообщили, что мой сын Анри навсегда заточён в собственном мире, когда подтвердилось, что он из тех детей, которые нас не слышат и не говорят с нами, не будучи глухими или немыми. Он из тех детей, которых надо любить отстраненно, не прикасаясь к ним, не обнимая, не улыбаясь, потому что все их органы чувств будут поочередно страдать от запаха нашей кожи, звука голоса, текстуры волос, биения сердца. Должно быть, он никогда не скажет мне с любовью «мама», хотя, произнося слово «груша», передает всю округлость и сочность предмета. Не поймет, почему я заплакала, когда он впервые мне улыбнулся. Не узнает, что благодаря ему любая искра радости теперь — благословение свыше и что я не брошу битву с аутизмом, хотя заранее знаю, что она проиграна.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})