Шпионский крючок - Дейтон Лен - Страница 1

Лен Дейтон

Шпионский крючок

Роман

Len Deighton

Spy Hook

A Novel

© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2025

© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2025

Глава 1

Если бы меня попросили стать президентом Соединенных Штатов, я бы сказал: только при условии, что столицей не будет «Вашингтон, округ Колумбия». Эта мысль пришла мне в голову после того, как, побрившись в темноте, – вода была ледяной, – я подписал все необходимые документы и сквозь непроглядную снежную пелену добрел до стоянки такси. Казалось, что оно не появится никогда, что отныне я так и буду стоять по щиколотку в слякоти, зябко ежась от утреннего холода.

Но теперь уже полдень. Я перекусил за ленчем, и мое настроение значительно улучшилось. Так как предстоял долгий утомительный день, я решил оставить все эти мелочи на потом. Мне не хотелось забивать ими себе голову. Поглядывая то на часы, то на по-прежнему непроницаемую пелену снега, сыпавшегося с низкого стального небосвода, я прикидывал, успею ли в аэропорт и не отменят ли из-за непогоды вечерний рейс на Лондон.

– Если это хорошие новости, – с типично американской улыбкой до ушей сказал Джим Приттимен, – так каковы же тогда плохие? – Насколько известно, ему тридцать три года; тощий бледнолицый обитатель Лондона с редкими волосами и в очках без оправы; выпускник столичной школы экономики и политических наук. Его репутация отменного математика и специалиста по финансам, политолога и знатока делового менеджмента внушала уважение. Я неизменно поддерживал с ним добрые отношения – можно сказать, мы были друзьями, но он никогда не пытался скрывать ни размах своих амбиций, ни снедавшее его нетерпение. Стоит подойти автобусу-экспрессу, Джим прыгнет на подножку – и был таков. Я внимательно посмотрел на него. Что означала эта улыбка, которую он мог сохранять неопределенно долгое время?

Разумеется, он не хочет в следующем месяце ехать в Лондон и давать показания. Впрочем, ничего иного департамент от него не ожидал: Джим Приттимен не из тех людей, которые позволяют себе свернуть с пути, чтобы сделать одолжение лондонскому Центру или кому бы то ни было.

Я снова глянул на часы и ничего не ответил. Удобно расположившись в огромном кресле бежевого цвета, я вдыхал запах свежей кожаной обивки, которым обычно наполнен интерьер дешевых японских машин.

– Еще кофе, Берни? – Джим задумчиво почесал вислый костистый нос.

– Да, будь любезен. – Кофе был паршивым даже на мой невзыскательный вкус, но таким образом Джим дал мне понять, что не пытается избавиться от меня и понимает мои неуклюжие попытки как-то отстраниться от возложенной на меня миссии доставить и вручить ему послание.

– Лондон может официально затребовать тебя, – сказал я, попытавшись придать голосу дружелюбные нотки, но фраза прозвучала как угроза, которая в ней, собственно, и содержалась.

– Лондон поручил и это передать мне? – В полуоткрытую дверь заглянула его секретарша – должно быть, Джим нажал на какую-то потайную кнопку, – и он сказал: – Еще два – с кофеином. – Она кивнула и исчезла. Распоряжение отдано весьма лаконично, и это должно было означать, что Джеймс Приттимен – или, как сообщала дубовая табличка с медными буквами на его письменном столе, Джей Приттимен – американизирован до мозга костей. Он и был американцем, в той мере, в какой иммигрант из Англии старается стать в первые несколько лет после подачи прошения о предоставлении гражданства.

Я внимательно наблюдал за Джимом, пытаясь понять, что у него на уме, но выражение лица моего приятеля не давало ни малейшего представления о его подлинных чувствах. Он был крепким орешком, в чем я никогда не сомневался. Моя жена Фиона, самостоятельно придя к этому выводу, говорила, что Приттимен – самый безжалостный человек из всех, кого она встречала. Что, впрочем, не мешало ей восхищаться и этим его качеством, и многими другими. Он даже заинтересовал ее своим увлечением, на которое убивал кучу времени, – попытками расшифровать древнюю месопотамскую клинопись. Большинство из тех, кто знал Приттимена, опасались даже заводить с ним разговор на эту тему. Ничего удивительного, что в конце концов он стал заведовать отделом в секции кодов и шифров.

– Да, они поручили мне передать тебе и это. – Я разглядывал стены его кабинета, обшитые панелями из специального пластика, введенного по настоянию противопожарной службы. А также окаймленное золотой рамкой суровое лицо президента треста, гарантирующего присутствующим полную безопасность, и старинное резное бюро удивительной работы, в котором скрывался набор рюмок и бокалов. Мне придется влить в себя солидную порцию крепкого скотча прежде, чем я снова решусь выйти на улицу в эту омерзительную погоду.

– Ни малейшей возможности! Ты только глянь! – Он показал на поднос, заваленный грудами бумаг, и светящийся экран монитора, с помощью которого выходил на сто пятьдесят баз данных. Со стола (из толстой серебряной рамки) на нас глядела та, которую можно было бы считать еще одной причиной отказа: его новая американская жена. Она выглядела лет на восемнадцать, но у нее были сын в Гарварде и два развода за спиной, а ее отец считался крупной шишкой в Государственном департаменте. Она стояла рядом с Приттименом перед сверкающим «корветом» на фоне большого дома, окруженного вишневым садом. Он снова улыбнулся. Я мог понять, почему Джим не пользуется симпатией в Лондоне. У него практически нет бровей, а глаза так узки, что безрадостная улыбка, обнажающая зубы, делает его похожим на начальника японского концентрационного лагеря, которому еще не всех военнопленных удалось подавить и унизить.

– Ты можешь обернуться туда и обратно за один день, – продолжал я свои попытки убедить его.

Он ждал от меня этих слов.

– День туда, день обратно. Три рабочих дня насмарку, и, откровенно говоря, Берни, эти чертовы полеты меня просто изматывают.

– Я было подумал, что тебе представилась бы возможность увидеться с семьей, – сказал я. Мне пришлось подождать его реакции, пока секретарша – высокая девушка с удивительно длинными ярко-красными ногтями и копной серебристо-рыжеватых волос – ставила перед нами на огромный стол два бумажных стаканчика из кофейного автомата. Она наполнила их кофе, положила рядом две ярко-желтые бумажные салфетки, по два пакетика искусственного сахара и обезжиренных сливок, две пластиковые ложечки. Закончив демонстрировать заботу о нас, она одарила улыбкой меня и отдельно Джима.

– Благодарю вас, Шарлен, – произнес он, сразу же берясь за кофе и с вожделением глядя на него. Бросив в стаканчик таблетку сахарина, высыпав белый порошок «сливок», он энергично размешал смесь и с удовольствием сделал глоток, после чего сказал: – Моя мать умерла в прошлом августе, а отец вместе с сестрой перебрался в Женеву.

Я кивнул. Ну спасибо, лондонский отдел справок и исследований, вы всегда на месте в случае необходимости. Джим ни словом не упомянул об английской жене, с которой скорехонько развелся в Мексике, ибо она отказалась сопровождать его в Вашингтон, несмотря на зарплату и большой дом с вишневым садом вокруг. Но я счел за лучшее забыть про это.

– Прошу прощения, Джим. – Я искренне соболезновал ему из-за смерти матери. Его родители запомнились мне не только присутствием на торжественных воскресных ленчах. Они в свое время взялись присматривать за моими двумя малышами, когда греческая пара, помогавшая нам по дому, устроила Фионе визгливый скандал и исчезла без предупреждения. Я сделал глоток кофе, отличавшегося омерзительным вкусом, и начал снова: – Речь идет о сумме в полмиллиона, с которой так и не разобрались. Куча денег. Кто-то же должен заняться этим: все-таки пятьсот тысяч. Фунтов!

– Ну, только не я. – Он поджал губы.

– Брось, Джим. Никто не собирается тебя подставлять. Все нормально. Деньги где-то в Центральном фонде. Все это знают, но пока бухгалтеры не найдут их и не подобьют итоги, покоя не будет.