Сломанный меч (ЛП) - Шторх Эдуард - Страница 1

СЛОМАННЫЙ МЕЧ

Повесть о маркоманском короле Марободе

ЭДУАРД ШТОРХ

ОТ ПЕРЕВОДЧИКА

Дорогой читатель!

Книга, которую вы держите в руках, впервые увидела свет в 1932 году. Ее автор, выдающийся чешский писатель и педагог Эдуард Шторх, увлекательно описал один из самых драматичных эпизодов античной истории — противостояние могущественного германского короля Маробода и Римской империи на территории современной Чехии.

Однако, читая роман, вы быстро заметите нечто необычное: древние германцы здесь носят славянские плащи-корзно, их вожди именуются владыками, а клятвы они приносят славянским богам Перуну и Святовиту. Это не ошибка переводчика и не случайность.

В начале XX века в Чехословакии был невероятно силен дух национального возрождения и романтизма. Эдуард Шторх намеренно «славянизировал» древние германские и кельтские племена, жившие на берегах Влтавы, чтобы сделать их ближе и понятнее юным чешским читателям, привить им любовь к истории родной земли. Он создал уникальный, поэтичный мир, в котором античная история переплетается со славянским эпосом.

Переводчик бережно постарался сохранить этот неповторимый авторский колорит, не пытаясь «исправлять» текст в угоду современным учебникам. А для тех, кто хочет узнать, кем на самом деле были маркоманы, кельты и Маробод с точки зрения современной исторической науки, в конце книги приведено подробное послесловие чешского археолога Иржи Брженя.

Приятного погружения в легенду!

ЧАСТЬ I

У ПАРОМА

На берегу Влтавы отдыхают двое мужчин.

Они нежатся на солнце, ведут неспешную беседу, но за этой показной беззаботностью скрывается настороженность: их взоры прикованы к близкому броду. Ничто не ускользает от их внимания. Стоит лодке паромщика показаться на воде, как они провожают ее цепким, изучающим взглядом.

Темные лацерны — просторные плащи из грубой ткани, скрепленные фибулами на правом плече, — с первого взгляда выдают в них римских чужеземцев. Откинутые назад капюшоны и тяжелые башмаки на ногах, подбитые по-военному толстыми гвоздями, свидетельствуют о том, что эти двое — бывалые путники.

По всей видимости, это иноземные торговцы, великое множество которых стекалось сюда в начале нашей эры. Вероятно, они поджидают купеческий караван, чтобы примкнуть к нему.

— Третий день мы теряем здесь в пустом ожидании. Помяни мое слово, Тиберий[1] успеет притащить свои легионы сюда раньше, чем… — начал один из чужеземцев.

— Ты слышал приказ, любезный Фульвий, а наше дело — повиноваться, — отозвался второй и продолжил: — Речь идет о важных вестях; от них зависит, куда Тиберий направит удар. Остается лишь терпеливо ждать... Думаешь, мне по нраву эта варварская страна? Тоска смертная! Кругом дремучие леса, солнце едва греет, люди хмурые, грязные, бестолковые...

— А тем временем в Риме, Помпоний, наша веселая компания, вино, песни, скачки в цирке — и все без нас!

— И не напоминай! На последних скачках я спустил все, что выслужил в Германии[2]. Подумать только — двенадцать тысяч сестерциев[3]! До последнего ставил на красных, но Фортуна улыбнулась белым. Если не разбогатею в этом походе, со ставками покончено навсегда...

— Не бойся, принц и наследник Тиберий щедро платит за верную службу. Уж в Рим ты точно не вернешься без повышения. Голову даю на отсечение, станешь центурионом[4] или начальником лагеря! Приятели «У синей грозди» возле Эсквилинских ворот будут кричать: «Привет, Помпоний, доблестный центурион!»

— Если не сложу здесь свои кости! Поверь, Фульвий, Маробод не глуп и готовится на совесть. Его лазутчики нас уже не раз гоняли. Да и здесь его маркоманы косятся на нас с подозрением, не больно-то верят в наше купеческое обличье...

— Ну, главное, что местные племена, боемы и прочие, к нам добры и доверчивы. А от маркоманов мы как-нибудь да увернемся.

— Верно, пока нам везло. Но если наш Цинций Муммий попал в лапы к Марободу, мы напрасно ждем вестей от западных легионов. Клянусь Юпитером[5], Фульвий, глаза меня не обманывают? Глянь-ка туда, на тот берег, за раскидистую ольху!

Оба римлянина спустились к самой воде и впились взглядом в противоположный берег.

Там, в прибрежных зарослях, носилась ватага голых, перепачканных грязью детей.

Послышался конский топот.

— Бежим! Скорее! — завопил самый рослый мальчишка.

Перепуганные дети, словно стайка перепелят, завидевших ястреба, прыснули в кусты и овраги, затаив дыхание. Вытаращив глаза и разинув рты, они ловили каждое слово неугомонного мальчугана, который вцепился в ольху и не переставал кричать:

— Лошадь понесла! Уже близко! Прямо сюда скачет!

И впрямь, через мгновение показался взмыленный конь. Дети его еще не видели, но тяжелый топот нагнал на них страху.

— Постойте! — снова крикнул дозорный с дерева. — Это не шальной конь! Там всадник! Вылезайте, не бойтесь! А ну на свет, червяки земляные!

Мальчик спрыгнул с ольхи и перехватил поводья загнанного коня, пока усталый путник осматривал подковы.

Остальные дети, выбравшись из укрытий, молча обступили их. Все как один высунули языки — чтобы чужак не сглазил.

— Тут к броду ближе всего! — указал разговорчивый мальчуган.

— Знать брод, знать... моя ехать не первый раз... — ответил всадник на ломаном языке и попросил кувшин воды.

Мальчишка и одна из девочек наперегонки бросились к хижине, спрятанной неподалеку в деревьях.

Всадник тем временем поправил седло, позволив детям поводить коня туда-сюда по траве, а затем подвел его к броду, где животное, зайдя передними ногами в воду, жадно припало к реке.

Светловолосая девчушка принесла крынку молока и протянула незнакомцу:

— Мамка сказывала, загнанному человеку воду хлебать нельзя, живот схватит. Велела молока дать.

Всадник усмехнулся:

— Грациас![6] — и с наслаждением отпил теплого молока. Затем он направился за конем.

Шустрый мальчишка уже вскарабкался на спину животного и похлопывал его по шее.

— Н-но, н-но! — подгоняли дети, надеясь, что конь занесет непоседу поглубже в реку.

Всадник чмокнул губами, конь рванулся, и мальчик кубарем полетел в воду.

— Э-ге-ге! — брызги полетели во все стороны, дети кинулись на берег.

Конь вернулся к хозяину. Всадник взлетел в седло и направил скакуна в поток.

До середины реки конь шел уверенно, но затем дно ушло из-под ног, и сильное течение от порогов подхватило их. Всадник мог бы легко перейти реку вброд чуть ниже, но то ли не знал брода, то ли положился на силу своего зверя.

Он привстал на коне, который ушел в воду по самый хребет и едва справлялся с течением. Однако вскоре копыта вновь нащупали твердую почву, и всадник выбрался на отмель большого острова.

Дети с замиранием сердца следили за переправой. Увидев, что всадник благополучно выбрался на сушу, они громко завопили, выражая свое одобрение.

Второй рукав реки оказался мелким и трудностей не доставил.

По берегу уже бежали двое римских друзей, Фульвий и Помпоний, радостно приветствуя новоприбывшего.

Изможденный Цинций Муммий, центурион 17-го легиона[7], сердечно обнялся с ними. Он вез важные вести, которые мог доверить лишь тайне, вдали от лишних ушей. Два дня он почти не ел и не спал, но об отдыхе не помышлял, пока не исполнит долг.