Последний раунд (СИ) - Марченко Геннадий Борисович - Страница 1

Последний раунд

Пролог

С неба сыпал мелкий снежок, в свете фонарей похожий на падающий рой белых мошек, а лёгкий морозец пощипывал кончик носа и щёки. То ли монумент, то ли обелиск «Росток» — его всё время называют по-разному — тянулся вверх раздвоенным змеиным жалом. А рядом — прямоугольная стела с именами павших в Великую Отечественную земляков-пензенцев. Или пензяков. Второй вариант мне больше нравился, как и, похоже, главному редактору газеты «Молодой Ленинец». Там тоже предпочитали слово «пензяк». В Перми вон тоже пермяки. А вот в «Пензенской правде» писали «пензенец». А как тогда это будет звучать в женском роде? Пензенка, что ли? Бред какой-то! Вот пензячка — вполне адекватный вариант.

Вспомнилось, как вот в эту прямоугольную стелу у Ростка в 1967 году на 50-летие Октябрьской революции замуровывали послание потомкам. Нас тогда, первокурсников политеха, пригнали для массовки, как и первокурсников пединститута, да ещё и школьников. Пятьдесят лет спустя, в 2017-м, капсулу извлекли и зачитали текст послания. Я там не был, но в газетах его публиковали, и на информационных сайтах тоже.

Какими же наивными казались эти слова… И какими чистыми, полными надежд и устремлений. Только вот все эти устремления рухнули в декабре 91-го.

Я невольно сделал глубокий вдох и тут же закашлялся. Судорожным движением достал из кармана носовой платок, приложил к губам. Кашель получился затяжным, лёгкие, казалось, просто выворачивает наизнанку. Наконец, закончив кашлять, оторвал платок от губ. На светлой ткани проступили тёмные пятна.

М-да, рак на последних стадиях — вещь хреновая. Метастазы уже проникли в соседние органы, и жить мне, по самым оптимистичным прогнозам, оставалось от силы месяца три. А всё, как сказал мне лечащий врач, из-за курения. Курил я с 10-го класса, и не бросал, даже когда ходил в секцию бокса. Занимался вплоть до окончания института, даже на всесоюзных соревнованиях выступал, добравшись до КМС. Правда, в день соревнований позволял себе только одну сигаретку с утра, а следующую — уже после выступления. Знал бы, чем всё закончится — бросил бы моментально. А когда узнал — было уже поздно.

Со стороны Суры слышались детские крики. Там на расчищенном от снега прямоугольнике льда гоняла шайбу детвора. Освещения набережной хватало, чтобы свет достигал импровизированного катка, к тому же снег играл роль своего рода отражателя, так что ребятне играть было вполне комфортно.

И вроде ледовых площадок в городе полно, а всё равно некоторые предпочитают играть в хоккей на свежем воздухе. Как и моё поколение в те далёкие 60-е. Правда, у нас была хоккейная «коробка», которую наш дворник дядя Витя каждую зиму заливал водой из шланга — вот тебе и каток.

Вот только рискуют парни. Зима по существу началась неделю назад, в первых числах декабря, когда несколько дней стоял крепкий морозец. Лёд ещё тонкий, как бы чего не случилось…

Ладно, ещё один променад до конца набережной — и поплетусь в свою холостяцкую квартиру, готовить ужин. А мог бы и в онкологии сейчас лежать, есть больничную пайку, но сам отказался от госпитализации, когда стало ясно, что обречён.

Да и что горевать-то особо… Нет, умирать всегда страшно, но всё-таки 75 лет — возраст волне достойный. Пожил немало, немало и повидал. Закончив мехфак политеха (а заодно и военную кафедру, наградившую меня погонами лейтенанта), какое-то время поработал на заводе «Пензхиммаш». А затем мне поступило совершенно неожиданное предложение отправиться в зарубежную командировку. Правда, в какую-то Гвинею, которую на карте так сразу и не найдёшь, инженером строить бокситодобывающий комплекс. «Пензхиммаш», оказывается, выступал в роли какого-то там партнёра. Подумал, и согласился, благо что желающих ехать к чёрту на кулички, как потом уже выяснилось, было не так уж и много. В Гвинее подхватил малярию, но ничего, выкарабкался. Хотя печень ещё долго давала о себе знать. А вот отец — нет. Тоже рак лёгких, это у нас прямо-таки что-то наследственное. Полтора года боролся с заразой, но та оказалась сильнее.

Получил письмо из дома только три недели спустя после смерти отца, мать писала, что его схоронили на Ново-Западном кладбище. В Пензу вернулся почти два года спустя. Первым же делом с матерью поехали на кладбище, ещё через месяц на могиле отца стоял вполне приличный памятник из гранита, резко выделявшийся на фоне стандартных «парусов» из листов металла, окрашенных в чёрный цвет. Всё-таки в командировке я неплохо заработал валютных рублей, которые ещё по прилёту в Москву у фарцовщиков возле «Берёзки» обменял на обычные. Понятно, не по официальному курсу.

Я продолжил работать на «Пензхиммаше», а в 83-м, когда я уже дослужился до начальника участка, случилась очередная командировка. На этот раз на Кубу. К тому времени я успел жениться и развестись, а в дальнейшем в ЗАГСе появлялся только пару раз на чужих свадьбах.

На Кубе на месторождении у городка Моа строился завод по производству никеля и никелевого концентрата из никель-кобальтовых руд. Добыча никеля уже шла, и в воздухе постоянно ощущался железистый привкус. Возможно, первый шаг на пути к раку лёгких был сделан именно там.

Тем не менее мне там нравилось. Атлантический океан рядом, можно было купаться хоть каждый вечер. А ещё перед самым возвращением в Союз я встретил Анхелу. Мулатка с ангельским именем и впрямь походила на ангелочка. Познакомились мы с ней как раз на пляже. Она пришла с подругами — такой же мулаткой и негритянкой. Посматривали девчонки на меня, загорающего, я им улыбался, рукой помахал. Потом Анхела подошла и спросила, не русский ли я… К тому времени я кое-как освоил испанский, так что худо-бедно нам удалось поболтать.

А потом я пригласил её в бар, решил посорить валютой. Когда уезжал, то не имел понятия, что Анхела носит под сердцем моего ребёнка. Узнал об этом уже в Пензе, когда распечатал присланное с Кубы письмо — перед отъездом мы обменялись адресами. В письме на испанском, который я кое-как перевёл с помощью с купленного в «Букинисте»[1] словаря, Анхела писала, что родила девочку через восемь месяцев после моего отъезда. Назвала её Марией в честь своей матери. Там же в конверте было небольшое цветное фото девочки не старше года.

Как порядочный человек, я обязан был на ней жениться. На Анхеле, а не на Марии, конечно же. Но моя возлюбленная приписала, что недавно вышла замуж за инженера Эдуардо Гонсалеса, который взял её с чужим ребёнком, и Мария для него теперь как родная дочь. Однако я всё равно навсегда остался в её сердце.

Я написал ответное письмо, в котором описывал, как люблю Анхелу, и спрашивало, чем я могу ей и моей дочери помочь? Может быть, они нуждаются в деньгах? Отправил международным, но не знаю, дошло ли оно до адресата — больше Анхела писем мне не присылала.

А то письмо, от моей мимолётной возлюбленной, я даже маме не показывал, однако об этой ситуации каким-то образом узнали в горкоме партии, и мне, как коммунисту, влепили выговор.

— Предохраняться надо было, балда, — шепнул мне уже после собрания инструктор горкома Лёня Седов. — Это тебе ещё повезло, что она претензий не предъявила, и удачно выскочила замуж.

В общем, как-то у меня с личной жизнью не сложилось. Остался закоренелым холостяком. Анхела мне больше не писала. Я пытался как-то вырваться на Кубу, но не по моему карману были такие перелёты. Потом, когда в моей квартире появились компьютер и интернет, я всё-таки нашёл постаревшую, но не потерявшую привлекательности Анхелу Гонсалес в одной из соцсетей, ныне признанной экстремистской. И там было множество фото и с мужем, и с Марией, и с младшим сыном, как я понял, рождённым от Эдуардо. Дочка стала совсем уже взрослой, выросла настоящей красавицей, я даже в ней увидел какие-то свои черты. Интересно, мать сказала ей, кто её настоящий отец? Или она этого Эдуардо считает своим биологическим отцом? Скорее всего, так и есть.