Проклятье Вальденштейнов - Щитников Владислав - Страница 1

Владислав Щитников

Проклятье Вальденштейнов

Глава 1 Письмо

Два дня миновало с того часа, как я получил послание, повергшее мой дух в состояние, близкое к беспросветной тоске. Письмо от Александра – друга моей юности, чей образ давно уже стал для меня светлым призраком из беззаботного прошлого.

Едва мои пальцы коснулись конверта, как сердце мое сжала ледяная рука дурного предчувствия. Это была не просто грусть – нет. Волна безнадёжности накрыла меня с такой физической осязаемостью, словно в комнате вдруг стал нестерпимо спёртым воздух. Конверт был тяжелее, чем следовало, и, как мне показалось на миг, тёплым, будто он проделал путь, согретый чьим-то лихорадочным дыханием.

Вскрыв его, я нашёл лишь подтверждение своим самым мрачным догадкам. Почерк! О, этот почерк, которым я так восхищался в юности. Ранее он был филигранен – каждая буква выводилась с тщательностью искусного мастера пера, лёгкий наклон выдавал не просто аристократа, но человека тонкой душевной организации, ценящего гармонию. Теперь же передо мной лежали свидетельства совершенного распада. Строки не шли прямо, они ползли по бумаге, как испуганные черви, то взбираясь вверх, то проваливаясь вниз. Буквы, некогда округлые и изящные, теперь были сломаны, разбросаны по странице в диком беспорядке, словно писавший боролся с неведомой силой, вырывавшей перо из его руки. Чернила кое-где расплылись жирными кляксами, похожими на запёкшуюся кровь, а в иных местах были едва различимы, будто у Александра не хватало сил даже на то, чтобы должным образом обмакнуть перо.

Более десяти лет минуло с нашей последней встречи. После того как он вступил в права наследования фамильного имения, затерянного в сумрачных лесах Восточной Пруссии, наша переписка стала реже, но не прерывалась. Мы обменивались мыслями, чувствами, планами. И вдруг – полгода гробового молчания. Я, признаться, не придал этому значения, решив, что виной тому хлопоты, связанные с женитьбой. В своём последнем, предшествовавшем этой зловещей тишине письме, он с воодушевлением писал о скорой свадьбе, сулил прислать приглашение и назвать точную дату торжества, которая должна была прийтись примерно, как раз на два месяца ранее. Я тешил себя мыслью, что он попросту забыл о приглашении или же церемонию пришлось отложить по причине, скажем, траура в семье невесты. Я ждал известий, но, признаюсь, ждал их со спокойствием, свойственным человеку, уверенному в завтрашнем дне.

Но то, что лежало передо мной сейчас, не было известием. Это был крик. Я мало что смог разобрать в этом хаосе каракуль. Слова налезали друг на друга, фразы обрывались на полуслове, будто писавший забывал, о чём хотел сказать, или же его внимание переключалось на нечто ужасное, происходящее прямо у него за спиной. Но общий смысл, пульсирующий в этом безумном тексте, был ясен: он молил. Молил приехать незамедлительно, не мешкая ни дня, ни часа. В этом призыве чувствовался не просто страх, но какая-то запредельная, всепоглощающая паника смертельно раненного зверя, забившегося в угол.

Разбирая корявые строчки, полные отчаяния, я наткнулся на странный постскриптум. Он был написан не в строку, а столбиком, словно Александр в беспамятстве пытался сложить слова в некое подобие стиха. Бумага под моими пальцами показалась холоднее, чем минуту назад, когда я прочёл вот эти строки:

Недели. Дни. Года.

Тоска – стена.

Не пускает меня.

Могильная плита.

Надо открыть врата.

Ни вперёд.

Ни назад.

Не смотрю —

Но вижу взгляд.

Всюду холод,

Всюду тьма.

Внизу стояла подпись: Барон Александр фон Вальденштейн – и под ней фамильная печать с изображением горгульи.

Я не медлил ни мгновения. Чувство долга перед другом, смешанное с жгучим, почти болезненным любопытством, погнало меня прочь из дома. Собрав самый необходимый багаж, я сел в первый же поезд, следующий на запад. И теперь, глядя в чёрное окно вагона, где пляшут лишь мои собственные, испуганные тени, я думаю об Александре. И о той тайне, что ждёт меня в старом доме, затерянном среди вековых сосен, где даже ветер, должно быть, шепчет на неведомом языке.

Глава 2. Встреча

I

Я нимало не удивился тому, что на перроне меня никто не встретил. Ответного письма я не отправил – к чему слова, когда друг мой молил о присутствии столь отчаянно. Александр попросту не ведал о том, что я уже здесь, ступаю по земле его предков.

Покинув убогое здание вокзала, я поднял глаза к горизонту – и остановился как вкопанный. Там, на дальнем холме, что темнел вековым еловым лесом, угадывалось оно. Родовое поместье Вальденштейн.

Поместье было всё ещё слишком далеко, чтобы разглядеть очертания фасада, окон или подробную форму башни – отсюда, с подножия, оно казалось лишь неровным зубцом на гребне холма, случайным изломом скалы, поросшей лесом. Но что-то в этом силуэте, в этой тёмной зазубрине на фоне бледного неба заставило моё сердце на миг сжаться.

Александр в своих письмах часто упоминал о величии родового гнезда, о его суровой, но завораживающей красоте. Признаться, я всегда полагал эти слова преувеличением, свойственным влюблённому в свой род аристократу. Но сейчас, глядя на этот тёмный силуэт, нависший над лесами, я вдруг понял: даже на расстоянии, даже не видя деталей, чувствуется, что это не просто дом. Это имение Вальденштейн.

Оно словно притягивало взгляд – и предупреждало о чём-то зловещем. Меня переполняли разные чувства, но сильнее всего было нетерпение: мне не терпелось предстать перед старым другом и узнать наконец, что же с ним стряслось.

II

Едва я ступил на путь, ведущий к имению, – узкую дорогу, что ныряла в густой чёрный лес, подобный сумрачным лесам Шварцвальда, – как меня окутал страх.

Это был не тот привычный трепет, что испытываешь, оказавшись в незнакомом месте тёплым вечером. Нет. Меня накрыло животным, первородным ужасом, каким, должно быть, дрожит лань, чувствуя дыхание хищника у самого горла. Страх этот не имел источника – он сочился из самой земли, из-под корней вековых елей, из сырого, тяжёлого воздуха, что стоял меж стволов неподвижной стеной. Я попытался совладать с собой – тщетно.

Вскоре мне начал слышаться шёпот. Он исходил отовсюду сразу: из густых зарослей папоротника у обочины, из-за широких стволов, что высились надо мной. Даже сверху, с низко нависших ветвей, где, как мне чудилось, кто-то сидел, сгорбившись, и наблюдал за моими действиями. Я вскидывал голову, но видел лишь переплетение сучьев, чёрных на фоне темнеющего неба. Пусто. Но шёпот не утихал.

Язык, на котором говорили голоса, был мне понятен. Я различал знакомые звуки, обрывки слов, интонации… Но сами слова оставались неуловимы. Словно сотни глоток шептали разом, обгоняя друг друга, наслаиваясь, переплетаясь в дикую, бессмысленную симфонию. Смысл ускользал, оставляя лишь чувство, что говорят обо мне.

Сердце моё забилось где-то у самого горла, тяжёлыми, неровными толчками. Шаг мой ускорился сам собой, почти переходя в бег. Я оглядывался каждую секунду, ловя краем глаза тени, что шарахались прочь при моём движении. Лес жил своей, чужой, враждебной жизнью.

В какой-то миг меня осенило жуткое подозрение: а туда ли я иду? Правильную ли дорогу выбрал? Я опустил взгляд под ноги и с ужасом осознал, что давно уже сошёл с пути. Ноги мои ступали по мху, по сухим, ломающимся с хрустом сучьям, меж стволов, что теснили меня со всех сторон. Я заблудился в собственном страхе.

Голова закружилась. Лес качнулся перед глазами – или это я сам покачнулся, теряя равновесие. Мгновения, минуты, быть может, часы – я потерял счёт времени. Осталось только биение сердца и этот проклятый шёпот, что, казалось, уже звучал у меня в висках, внутри черепа.