Покаяние - Коваль Кристин - Страница 1

Кристин Коваль

Покаяние

Пролог

Нора Шихан сидит в тюрьме в Лоджполе, в штате Колорадо, вокруг – три стены из шлакоблока и серая холодная решетка, какую она раньше видела только по телевизору. Норе тринадцать – она уже готова отринуть детство, но пока это все еще только тень женщины, в которую она, вероятно, однажды превратится. Особенно сильно Нора тоскует по плюшевому пингвину, которого на четырехлетие ей подарил старший брат Нико, и она не может понять почему и обхватывает плечи худенькими руками – бесперая птичка, пытающаяся согреть себя голыми крыльями. По ней и не скажешь, что она только что застрелила брата.

В соседнем помещении двое полицейских так заняты спором о том, что делать дальше, что им даже в голову не приходит, что Нора, возможно, замерзла. Лоджпол, от которого до города три часа езды, не приспособлен к тому, чтобы здесь разбирались с убийством или убийцей, и в принципе не приспособлен к содержанию тринадцатилетних преступников. Полицейский постарше думает о своей спящей дома под пуховым одеялом в горошек четырнадцатилетней дочери и о ее предстоящей кинсеаньере[1], после которой, по ее мнению, она станет женщиной. Полицейский помоложе думает о том, как быстро жизнь вытекла из трех ран в теле мальчика, как быстро человек бледнеет, лишаясь крови. Оба нервно теребят пальцы, подчас стискивая их так сильно, что белеют кончики. Такого в их городке не случается. Такое показывают только в новостях. Такого просто не может быть.

На Сосновой улице, в своем лиловом доме с облупившейся краской, Энджи Шихан смотрит на желтую сигнальную ленту на двери в комнату сына. Такая же лента и на двери в комнату дочери. Кровать Нико пуста, и Энджи хотелось бы погрузиться в неглубокий отпечаток, оставленный на матрасе его телом, вдохнуть запах сладковатого мужского дезодоранта, который он выпросил, чтобы маскировать пробивающийся запах подросткового пота. Энджи дрожит, но не от шока или страха, а потому, что ее муж Дэвид, уходя к адвокату, не до конца закрыл входную дверь и во всем доме тянет сквозняком. «Надо пойти закрыть дверь, – думает она. – У нас нет лишних денег на коммуналку, особенно сейчас». Она осталась наедине со звуками опустевшего дома, звуками, которые будут дребезжать в нем до конца ее жизни. Она закрывает глаза, чтобы исчезли ленты, холод и сочащийся из окна в конце коридора свинцовый рассвет.

На другом конце города Дэвид колотит в дверь Мартины Дюмон. Он пришел, потому что Мартина не взяла трубку – с чего бы, в 5:25 утра? – и уже нажал на кнопку звонка один, второй, третий раз. Вчера он стоял за Мартиной в очереди в «Беас маркет», чтобы купить любимое печенье Нико – имбирное с патокой, – так что он знает, что Мартина дома. Дэвид всегда относился к Мартине с некоторой неприязнью, потому что она занимается неприглядными разводами и представляет в суде всяких преступников, например ту девушку, живущую в паре округов от них, которая оставила новорожденного младенца в мусорном баке за школой. И потому, что она мать Джулиана. Когда на пресс-конференции Мартина, спокойная и собранная, отвечала на вопросы о процессе той девушки, его неприязнь трансформировалась в отвращение, от которого к горлу подкатила желчь. Как может мать выбросить своего ребенка и как может Мартина такую мать защищать? Но сейчас она нужна им. Им нужен кто-то спокойный и собранный. Дэвид колотит в дверь еще сильнее.

Мартина пока пребывает в блаженном сне и, еще не участвуя в разворачивающейся трагедии, лежит на левой стороне кровати, хотя ее мужа Сайруса не стало уже больше года назад. Она заснула под уханье виргинского филина, эхом отдававшееся в металлическом дымоходе, его «у-у-ху-у» накатывали одно на другое приглушенными отголосками, которые она скорее чувствовала, чем слышала, и эта синестезия ее убаюкала. Наконец стук будит ее, и она резко дергается. Должно быть, кто-то умер, иначе в дверь не ломились бы в такой час. «Джулиан», – проносится у нее в голове, но лишь на мгновение. Он не стал бы указывать ее контактным лицом для связи в экстренной ситуации, только не теперь, когда прошло столько времени и он живет в Нью-Йорке. Может, кто-то хочет предупредить о пожаре? Но уже не сезон. Город уже окутало снегом, унылым слоем вязкой белой каши, которую принесло с северо-запада два дня назад и которая застала снегоуборочные машины врасплох. Этот снег обрадовал ранних лыжников и вогнал в уныние всех остальных. Что до стука, то это, наверное, просто медведь перевернул мусорный бак: ищет еду, чтобы нагулять перед спячкой побольше жира. Мартина надевает треники, подпрыгивает, чтобы натянуть левую штанину, и ударяется ногой о прикроватный столик. Кричит: «Сука!» – и, потирая ногу, чтобы унять боль, опирается на край кровати, а ее некогда живой муж, молодая она и маленькие Джулиан с Грегори смотрят на нее из серебряной фоторамки на прикроватном столике с двухмерным упреком.

Джулиан, который не помнит, когда последний раз разговаривал с матерью, находится от нее в двух часовых поясах и уже на рабочем месте. Он адвокат по уголовным делам и работает на Манхэттене, не подозревая, какими последствиями расцветают его давние поступки: таких бутонов он и представить себе не мог. Сегодня вечером Мартину покажут в новостях, ее скупой комментарий о новой подзащитной будут крутить, разбирая по косточкам, снова и снова, чтобы привлечь падкую на злорадство общественность. Когда в полночь по пути домой он, сидя на заднем сиденье такси, увидит заголовок, то перестанет скроллить ленту и пробежит глазами статью, отчасти потому, что убийство произошло в Колорадо, отчасти потому, что похожие дела он иногда ведет pro bono. Увидит имя Мартины, сосредоточится и станет читать внимательнее. А когда увидит название родного города и имя матери убийцы – Энджи Шихан, – то перевернет телефон экраном вниз и взглянет в окно такси, не видя и не слыша гудящих машин, которые скапливаются на загруженном перекрестке.

А Нико? Нико лежит в морге.

1. Октябрь 2016 г

К тому времени как Дэвид заканчивает объяснять, что произошло – или что, по его мнению, могло произойти, – Мартина уже полностью проснулась. Не потому, что он рассказывал долго и за это время она успела сварить утренний кофе, но потому, что он выплюнул весь рассказ на одном дыхании и шок от услышанного затмил боль от ушибленного секунды назад пальца. Мартина не может осмыслить случившееся как убийство, это скорее удар, очередной удар для бедной Энджи, которая до этого и так разрывалась между заботами о матери с Альцгеймером и заботами о больном сыне: Нико, которому только четырнадцать, диагностировали хорею Гентингтона. Энджи сносила тяготы с достоинством, но Мартина уже давно не видела, чтобы она улыбалась.

Они стоят в прихожей, студеный воздух пробирается через дверь, которую Дэвид не до конца закрыл, снег с его ботинок стаивает на теплый пол. Он в шортах и футболке, хотя погода на улице уже зимняя, и Мартина, смущенная интимностью вида жестких волос на его икрах, поднимает взгляд. Дэвид работает рейнджером в Службе национальных парков и, наверное, привык часто находиться на воздухе, на жаре летом и на холоде зимой, но его покрывшиеся мурашками голые ноги – будто брешь в броне, признание собственного отчаяния. Щель в паркете засасывает собравшуюся у его правой ноги лужицу, втягивает воду во внутренности дома в викторианском стиле.

– Мне очень жаль. – Звучит по-идиотски, ведь что это вообще значит? Что она принесет им запеканку? Что жалость каким-то образом поправит случившееся? Эти слова, еще более пустые, чем обычно, повисают между ними в воздухе.

Дэвид переминается с ноги на ногу, и с его ботинок валится очередной комок снега. Снова влага, из-за которой и так вздыбившийся дубовый пол вздыбится еще больше. Рыжие волосы Дэвида с выцветающими на висках прядями торчат жирными клочками, а в глаза Мартины он вперился взглядом, похожим на слишком крепкое рукопожатие, которое он не желал ослабить.