Черные перья - Нетли Ребекка - Страница 1

Ребекка Нетли

Черные перья

Rebecca Netley

THE BLACK FEATHERS

© Rebecca Netley, 2023

© Шукшина Е., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО

Издательство АЗБУКА®, 2026

Я представляю себе Гардбридж задолго до приезда – покосившиеся каминные трубы, погнутые ворота, петляющие дорожки. В воображении будто не я, а другой человек, решительно идущий к ясной цели.

И та, другая, женщина ходит по дому, время от времени останавливается, смотрит в окно, а сердце у нее сжимается до размеров змеиного зрачка.

1

За окном экипажа идет бесконечный снег. Он размывает мелькающие церкви, холмы, песчаный берег с редкими гуляющими, зимние кустарники, перемешивая их с моим странным переходным состоянием – все далеко, все ждет сигнала, чтобы прийти в движение.

Эдвард рядом со мной тоже смотрит в окно, противоположное. Мы не разговариваем, но за год, что я провела с ним, стало понятно: он немногословен и сдержан. Меня это устраивает, поскольку о многом я и сама не заговорю. Кое-какими тайнами делиться не стоит.

Мне до сих пор неловко выговаривать слово «муж», как будто оно иностранное, а я имею лишь смутные представления о его значении. Но пока мы живем неплохо, хотя любовь частью нашей жизни не стала. Вспоминаю слова матери:

– Ты думаешь, брак – это про любовь? Он, может, и не красив, зато богат, а если у тебя есть деньги, то любовь и не нужна вовсе. Но не пренебрегай им, мужчины непостоянны.

Я до сих пор не замечала признаков непостоянства Эдварда и пришла к выводу, что брак без любви, наверное, надежнее того, где в основании лежит изменчивое сердце.

На коленях у сидящей напротив Агнес спит наш разрумянившийся сын. Сглотнув, я отворачиваюсь, потому что Джон напоминает мне о тебе. Я до боли стискиваю руки, и мучительное чувство проходит.

Эдвард о многом не должен знать, но прежде всего об этом.

– Который час? – спрашиваю я.

Ловкие пальцы Эдварда, такие элегантные в перчатках, тянут за цепочку часы. Движения неторопливы, почти медленны, однако скрыть сильное внутреннее волнение и острое желание очутиться в Гардбридже он не в силах.

– Долго еще ехать.

Эдвард описывал мне свое родовое поместье: глыба, облицованная темным камнем, по обе стороны – два крыла, будто ястреб, собираясь взлететь, расправил крылья или баклан чистит перья. Множество окон, лестниц, дом словно спит – собирает пыль, плодит мышиные норы, а в северное крыло, где был пожар, никто не заходит. Я воображаю быструю речку позади дома, за ней дубраву, которая трещит и стонет на ветру.

Будто прочитав мои мысли, Эдвард спрашивает:

– Хочешь в Гардбридж?

Я отвечаю не сразу, проверяю себя. Гардбридж означает для меня избавление от упреков, читающихся в родительских взглядах. И даже больше – там я начну все сначала.

Во время свадебного путешествия мы сперва оказались в Бате. Дни мчались слишком быстро, в солнечных лучах уходящей зимы почти не были заметны тени. Однако из-за внезапного кровотечения отъезд из города отменился. Помню, я лежала в постели на Мордок-стрит, часами наблюдая играющие на потолке тени, и гадала, будет ли жить ребенок, что во мне, или умрет. Стук в дверь – доктор, звук трости, опустившейся в подставку для зонтов, шаги на лестнице. Одно помню точно: меня уже тошнило от вынужденного лежания.

Все менее уютным становится Йоркшир: высоко над скалистыми вершинами, на фоне белых облаков кружат птицы, и, заглушая все звуки, падает и падает снег. Мы будто едем по зыбкому царству снов.

Недалеко от болотистой пустоши небо темнеет, и с меня окончательно сходит дремота. Колеса, сбиваясь с ритма, как сломавшиеся часы, постукивают по свежему льду. Сумерки. Солнце уже низко, замерзшие болота ловят проблески красного заката.

– Видишь рощицу? – говорит Эдвард. – Там я собирал яйца зуйков. А вот в этом болоте утонула лошадь Неда.

За поворотом показывается Гардбридж. Деревья прикрывают обветшалую стену, в саду угадываются очертания кустов и статуй, но смотреть хочется на дом – каменную крепость со множеством окон, мерцающих в рамах с облупившейся краской. Усадьба наполовину погребена под снегом, как зверь, укрывшийся в берлоге. У меня возникает странное ощущение, словно я здесь не впервые. Ничто не удивило, не стало неожиданностью. Вот северное крыло, его почерневшие от копоти каменные стены, точно как описывал Эдвард, а внизу арка, в проеме которой виднеется речка.

Вспоминаю миссис Брич, друга нашей семьи. Ее всегда можно было узнать издали по вычурной шляпке с вышитой на полях птицей. Мой отец неизменно говорил о ней с пренебрежением. Она же не упускала ни единой возможности рассказать мне о большой дружбе, связывавшей ее с моей теткой, а я, скучая, всякий раз рассеянно слушала знакомые истории в ожидании паузы, когда смогу извиниться и улизнуть.

Но в тот день она начала иначе.

– Вы, я слышала, собираетесь замуж, мисс Эдж?

Только и думая что о свадьбе и привыкнув уже к восторженным восклицаниям, пожеланиям, сыпавшимся как из рога изобилия, я радостно закивала. Однако миссис Брич продемонстрировала удивительную сдержанность.

– Примите мои наилучшие пожелания, – вот все, что она сказала.

Я помолчала, желая лишний раз услышать, какой удачный меня ждет брак: жених не только состоятелен, но и художник, как вдруг миссис Брич, наморщив лоб, положила руку мне на локоть.

– Вы будете жить в Гардбридже?

– Собираемся.

Она отступила на шаг, и взгляд ее помрачнел.

– Вы там бывали? – спросила я.

Она покачала головой и поплотнее закуталась в накидку.

– Нет, но слыхала. Вы, конечно, не того от меня ждете, дорогая, однако в память о бесценной дружбе с вашей тетушкой я бы не рекомендовала вам вступать в этот брак.

Я хорошо знала странности миссис Брич, а потому ее реакция на мое скорое замужество встревожила меня меньше, чем могла бы, исходи она от кого-то другого. Но все-таки я довольно резко спросила:

– Почему же мне, по-вашему, следует расторгнуть помолвку?

– Понимаете, я имею в виду сам Гардбридж. Впрочем, и родившихся там женщин.

– И что с ними не так?

Миссис Брич немного смутилась.

– Простите. Вы, я вижу, взволнованы. О Гардбридже всякое говорят. Не только хорошее. Удивительно, что вы еще ничего не слышали.

– Что говорят?

– Что это дурное место. Место, где творится дурное.

И вдруг, несмотря на солнечную погоду и несерьезное отношение к словам миссис Брич, вспомнив о безвременной смерти первой жены Эдварда и их сына, я содрогнулась.

Экипаж останавливается, и я отвлекаюсь. Выйдя из экипажа, проваливаюсь в снег, и Эдвард, сбив мою шляпу, подхватывает меня.

– Ну что, жена, добро пожаловать в новый дом.

Но смотрит он уже вверх на окна, а мыслями далеко. На мгновение его поддержка ослабевает, и я едва не падаю. Спохватившись, он крепко стискивает меня, а я вспоминаю свой дом, давно мною оставленный.

Теперь все будет хорошо. Все будет хорошо. Я наконец-то свободна.

Отворяется входная дверь, и в ней появляется женщина с нервно сцепленными руками. Не переступив порога, она слегка подается назад, обратно в холл.

– Это Айрис? – спрашиваю я.

– Да.

Мы поднимаемся по ступеням, и, когда заходим в дом, я рассматриваю ее: высокая, сухопарая, редкие, стянутые на затылке волосы, высокий лоб, большие серые глаза. Она старше меня в лучшем случае на пару лет, но у нее поразительно гладкая кожа, практически без изъянов.

– Эдвард. – Айрис с жаром обнимает его, целует в обе щеки, затем делает шаг назад. – Рада сказать, что ты прекрасно выглядишь.

– Зато ты, как всегда, бледная и слишком худая.