Коты Синдзюку - Сукегава Дуриан - Страница 1

Дуриан Сукегава

Коты Синдзюку

Информация от издательства

Original title:

SHINJUKU NO NEKO

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Durian Sukegawa

На русском языке публикуется впервые

Сукегава, Дуриан

Коты Синдзюку / Дуриан Сукегава; пер. с яп. А. Федюрко. — Москва: МИФ, 2026. — (Романы МИФ. Прекрасные мгновения жизни).

ISBN 978-5-00250-813-6

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

SHINJUKU NO NEKO

Copyright © Durian Sukegawa 2019

All rights reserved.

Originally published in Japan in 2019 by Poplar Publishing Co., Ltd.

Russian translation rights arranged with Poplar Publishing Co., Ltd. through Japan UNI Agency, Inc. and Vicki Satlow of The Agency srl

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «МИФ», 2026

Глава 1

С чего начать рассказ о тех временах? Ныне я стою перед грудой обрывочных воспоминаний и не знаю, за какое ухватиться. Да, тогда все талдычили о «пузыре»[1] — это слово стало символом эпохи, — но для мира «по ту сторону» оно было лишь модным термином. Для таких, как я, у кого не водилось лишних деньжат даже на мелкие радости, оно ничего не значило, поскольку не вмещало целый пласт нашей жизни.

То были годы, когда общество словно парило в невесомости. Казалось, сама земля — золотое дно: чем чаще ее перепродаешь, тем богаче становишься. Цены на квартиры в центре Токио взлетели до сотен миллионов иен, а в Синдзюку без устали орудовали спекулянты, занимающиеся скупкой земли. Развлекательные кварталы пестрели закрытыми барами. На их дверях висели таблички с загадочными названиями фирм, обещавших, что вот-вот начнется «перестройка». На спекуляциях и рискованных сделках с недвижимостью одни возводили себе настоящие дворцы, а другие теряли последнее, что у них было.

Для меня та эпоха была нескладной и тяжеловесной, похожей на путь по бесконечному лабиринту, где каждый поворот упирался в глухую стену. И чем громче вокруг твердили о светлом будущем, тем острее я ощущал собственные одиночество и ненужность. Однако именно в этих смутных, полутемных днях — среди суеты и обмана — были посеяны зерна историй, которые позже проросли и навсегда изменили мою жизнь.

Эту историю, которая, возможно, покажется длинной, я начну с одного вечера в случайном баре. С игры. Кошачьей азартной игры. Когда я наконец разглядел, чем увлечен мой сосед по стойке, меня вдруг накрыло ощущением, которого я давно не испытывал: тем мучительным, щекочущим чувством, когда смех рвется наружу, но ты из последних сил вынужден его сдерживать. А еще я испытал странное, почти забытое тепло, которое зародилось в груди, словно крохотный живой комочек.

Бар был до неприличия узким, вытянутым и обшарпанным, как старый вагон. Места для вещей не оставалось: прямая стойка, один ряд сидений и гости, словно горошины в тесном стручке, плечом к плечу. За спиной сразу шла стена. Удобно, если захочется откинуться, но стоило сесть кому-то покрупнее, и проход исчезал. Каждый раз, когда кто-то пробирался к туалету, весь бар будто участвовал в странной хореографии: люди приподнимались, извивались, поджимали колени — целая коллективная зарядка в миниатюре. И все же именно в этой нелепой тесноте начинались разговоры между соседями. Здесь сверкали кошачьи глаза. Здесь происходили встречи, которые меняли чьи-то судьбы. Здесь я оказался лицом к лицу с проблемой, от которой уже нельзя было сбежать.

Синдзюку я знал еще со студенческих лет: забегал в книжные лавки, рыскал по магазинам с сиди-дисками, изредка — из любопытства — бродил мимо кварталов любовных отелей. Но целиком этот район был для меня чужой. Спиртное, например, я пил только в одном месте, как завещал мой школьный учитель литературы.

— Что есть человек? — любил повторять он, щурясь.

И однажды, держа мел в руке, нацарапал на доске: «Золотая улица, Синдзюку».

— Вот где должен пить тот, кто едет в Токийский университет, — уверенно заявил он.

Поговаривали, что спекулянты положили глаз на земли Золотой улицы и ее вот-вот снесут. Но две сотни крошечных баров по-прежнему стояли плечом к плечу, дышали смутным шумом былых времен и упрямо не сдавались. Этот крошечный район пережил даже послевоенную разруху. Пьяницы, устав от одного заведения, перетекали в соседнее, потом в следующее, совсем как мотыльки, летящие на каждый новый огонек. Для пьяного брожения хватало и этого пятачка. Денег у меня было мало, но, выпив, я тоже начинал скитаться. Хозяева и мамаши Золотой улицы никогда не смотрели на таких, как я, свысока и говорили со мной запросто, на равных. Ради этих разговоров я и кружил по их крошечной вселенной — от «Красной звезды» к «Голубой», от «Голубой» к «Белой», по кругу в радиусе всего пятидесяти метров. Поэтому в знаменитые кварталы Синдзюку— Ни-темэ, Сан-темэ или в районе театра «Кома» — я почти не заглядывал. А в тот узкий бар, притаившийся чуть в стороне от Золотой улицы, зашел совсем случайно. В тот день мне просто хотелось пить. Я был в отчаянии. Все во мне, от макушки до пят, дрожало от тревоги, и я ненавидел себя.

Свободный сценарист, чьи шутки не находят отклика, бесполезнее дырявой пивной кружки. И всему виной то проклятое совещание на телестудии «Акасака»[2]. Перед продюсерами и директорами я буквально сжимался в размерах, пока в конце концов не испарился из кресла. По крайней мере, мне так показалось. За одну ночь я состряпал пятьдесят вопросов для викторины, но в эфир взяли только один: «Хативарэ, сабатора, кидзитора. Что это за виды?»[3] Остальные сорок девять директор, скривив губы, отправил в мусорку.

— Что-то не то, — сухо добавил он при этом. — «Выберите верное определение кризиса: 1) когда тебя не выбирают и ты не можешь этого изменить; 2) когда вынужден выбирать то, что не хотел; 3) когда остается только пить и спать». Ты вообще понимаешь, что это не викторина? Ты в принципе не в теме! — Он напоминал человека, жующего ржавый гвоздь.

Я отвел взгляд.

— Простите.

Без малейшей надежды на восстановление душевного равновесия я брел под мутным апрельским небом, похожий на пустую оболочку. В туалете станции «Акаса-мицукэ» зеркало отразило не меня, а восковую фигуру из музея мадам Тюссо. Похоже, я оставил в конференц-зале не только силы, но и мимику. У меня не было ни девушки, которая могла бы утешить, ни слова, которое могло бы меня согреть. Оставалось только напиться.

Восковая кукла доехала по линии Маруноути до станции «Синдзюку-сантемэ». Толпа выплюнула меня на улицу, и я пересек проспект Ясукуни. До ночи оставалось еще несколько часов. Небо над Синдзюку напоминало разведенный пищевой краситель, а Золотая улица еще дремала после обеда. Вывески тускло мерцали, закрытые бары зияли пустотой, переулки тонули в сине-черных тенях. Я двинулся в сторону квартала любовных отелей Кабуки-тё — возможно, желая просто отвернуться от пейзажа, слишком похожего на собственное внутреннее состояние.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

И вдруг среди руин снесенных отелей я увидел ее — забегаловку с красным фонарем. Лампочка внутри мерцала сквозь дыры в абажуре, словно маяк из преисподней. За стеклянной дверью у стойки сидело несколько человек. На фонаре значилось загадочное: «

». «Каринбана»? Или, может, «Каринка»? Как в русской народной песне?[4] Что ж, вдруг здесь и правда подают русскую кухню под аккомпанемент хора Красной армии?