В разводе. Единственная, кого люблю (СИ) - Королева Дарина - Страница 1

В разводе. Единственная, кого люблю

Дарина Королёва , Дана Стар

ГЛАВА

— У тебя есть другая?

— Да, есть, — сказал он просто. — Ещё и ребёнок. А что ты хотела услышать, Анна? Когда я обещал тебе быть верным?

Я чувствовала, как слёзы текут по щекам, а сердце разбивается на части.

— Я не собираюсь больше это терпеть. Твою мать. Твоих любовниц. Я подаю на развод, Северов! Мне жаль, что я так сильно верила в тебя. А ты в меня... никогда.

Я назвала его по фамилии, и это прозвучало как пощёчина.

— Ты совершаешь ошибку, — произнёс он тише, жёстче. — Наш брак — это не просто красивая картинка! Это…

— Я уже её совершила. Когда подумала, что смогу научить чудовище любить.

— Выходи.

— Здесь? Посреди трассы? Ночью?

— Да. Или я сам тебе помогу.

Я сделала выбор.

Холод ударил сразу. Ветер рванул подол платья. Фиолетового. Изящного. Которое он для меня выбрал. Для идеального вечера в идеальном браке.

Дверь захлопнулась, Бентли рванул с места, бросая меня на произвол судьбы.

И дальше произошло то, что навсегда изменило нашу жизнь…

«Банкет в шесть вечера. Я заеду в половину шестого. Будет дресс-код. Жди курьера…»

Сообщение пришло в четырнадцать двенадцать.

Я запомнила время — потому что потом буду отматывать этот день назад, минуту за минутой, пытаясь найти момент, когда можно было всё изменить.

Ни «привет». Ни «как ты». Четырнадцать слов — и в каждом из них инструкция.

Я перечитала дважды. Не потому что не поняла, а потому что каждый раз, когда Дмитрий писал мне, я искала между строк что-то человеческое. Знак. Намёк. Случайное «скучаю», которое проскочит мимо его внутреннего цензора.

Не проскочило.

Я отложила телефон и посмотрела на своё отражение в тёмном экране. Размытое лицо. Ни черт, ни выражения — просто силуэт женщины, которая пять лет учится быть кем-то другим...

Раньше я носила льняные платья и дешёвые серьги из латуни. Слушала джаз на виниле, рисовала акварелью, могла провести воскресенье на полу с книгой и чашкой остывшего кофе.

Это была я. Настоящая.

А потом появился он…

И я начала себя переписывать — строчка за строчкой, привычка за привычкой, пока от оригинала не осталось ничего, кроме имени.

Светские манеры. Правильные рестораны. Правильные люди. Правильные слова, которые ничего не значат.

Я научилась держать бокал так, чтобы кольцо было видно. Научилась смеяться ровно на полтона тише, чем хочется, чтобы это выглядело красиво, эстетично, изящно. Научилась входить в комнату так, чтобы мужчины оборачивались, а женщины выпрямляли спины.

И всё это ради человека, который присылает мне четырнадцать сухих слов, без «привет».

***

Курьер позвонил в дверь ровно через сорок минут. Коробка — матовая, чёрная, с тиснением бренда, который не нуждается в рекламе. Внутри бежевое платье. Дорогая ткань, безупречный крой. Строгое. Закрытое. Ни миллиметра лишнего.

Я развернула его и осмотрела.

Это было платье для свекрови. Не для меня.

Для меня Дмитрий выбрал бы чёрное. Открытое. С разрезом, от которого у него темнеют глаза. Такое, в котором он не может дождаться конца вечера — перехватывает меня в пустом коридоре, вжимает спиной в стену, обхватывает за бёдра и шепчет в шею:

«Ты знаешь, что я сделаю с тобой после ужина…»

«Не наклоняйся так. Или я забуду, что здесь шестьдесят человек...»

«Видишь, как на тебя смотрят? Они не знают, что будет потом, когда все уйдут…»

Но сегодня банкет у его матери — значит, я должна выглядеть как идеальная невестка.

Я надела платье, посмотрела в зеркало.

Идеально. Безупречно. Мёртво.

Собрала волосы. Серьги — жемчуг, подарок свекрови на второю годовщину. Она дарила мне украшения как собаке — ошейники: дорого, красиво, с гравировкой «ты принадлежишь этому дому».

Телефон. Пятнадцать сорок восемь.

Я села на край кровати и стала ждать. Потому что это тоже часть моей роли — ждать. Ждать его звонков. Ждать его приездов. Ждать, когда он посмотрит на меня как на живую, а не как на часть интерьера.

Пять лет я ждала ребёнка. Пять лет — анализы, врачи, процедуры, шёпот за спиной. Пять лет моё тело отказывалось делать то единственное, что в этой семье считалось моей функцией.

Я не знала тогда, почему.

Я узнаю потом. И это знание будет страшнее всего, что я могла себе представить в тот вечер…

Но тогда я просто сидела, выпрямив спину, сложив руки на коленях, и ждала звук мотора за окном.

***

Бентли остановился у подъезда в семнадцать двадцать восемь. Дмитрий не любил опаздывать. Опоздание — это потеря контроля, а контроль для него как кислород.

Я вышла. Он стоял у машины. Тёмно-синий костюм, идеальная стрижка, запах парфюма, от которого у меня до сих пор сжималось что-то внутри — помимо воли, помимо разума, просто тело, которое помнило его прикосновения лучше, чем голова помнила обиды.

Он действовал не на голову. Голова у меня давно всё про него поняла. Он действовал туда, куда логика не дотягивается, в ту часть меня, которая до сих пор вела счёт не обидам, а его прикосновениям.

Дмитрий Северов осмотрел меня. Именно так — осмотрел. Сверху вниз, как проверяют товар перед отгрузкой.

— Платье хорошо сидит.

Потом достал футляр. Бархатный, маленький, тяжёлый.

Открыл — бриллиантовое колье. Тонкое, холодное, совершенное. Зашёл за мою спину и застегнул. Его пальцы коснулись шеи, и я ненавидела себя за то, что кожа отреагировала раньше, чем разум.

Он развернул меня к себе. Посмотрел. Что-то в нём на секунду изменилось — может быть зрачки стали темнее, может быть челюсть чуть расслабилась. Он притянул меня за бёдра — резко, жёстко — и поцеловал так, будто ставил печать. Не нежность, а страсть. Подтверждение права собственности.

Отстранился, лицо снова камень.

— Мать будет довольна. Насчёт подарка — вот.

Протянул пакет. Брендовый, с бантом. Внутри — что-то, что он выбрал сам. Для своей матери. Но подарен будет моими руками.

— Я приготовила подарок, — сказала я.

— Оставь его, подаришь этот. Скажешь — от нас обоих.

— Дмитрий, я выбирала его два дня. Я знаю, что ей…

— Анна.

Одно слово. Моё имя. Произнесённое так, что я замолчала на полуслоге. Он умел это — одним словом закрывать любой разговор, как захлопывают папку с делом. Решено. Подписано. Обжалованию не подлежит.

Он притянул меня ближе. Рука — на пояснице. Тяжёлая, горячая, собственническая…

— Я не хочу, чтобы между вами были конфликты. Всё должно быть идеально. Мы — идеальная семья, идеальный брак. И мать должна видеть идеальную невестку, ей будет приятно.

Идеальная. Идеальный. Идеально.

Три слова, которые он произносил чаще, чем моё имя. Иногда мне казалось, что если разрезать наш брак пополам и заглянуть внутрь — там будет табличка: «Идеально. Не вскрывать.»

Потому что если вскроешь — увидишь, из чего это идеально сшито.

Из моего молчания. Из его контроля. Из улыбок, которые я надевала поверх синяков на душе…

***

В машине мы не разговаривали. Точнее — я молчала, а он молчал по-другому. Моё молчание — привычка. Его — выбор.

Он смотрел на дорогу. Пальцы на руле. Сжал слишком крепко — единственное, что выдавало напряжение.

Что-то было не так. Что-то, чего он не собирался мне объяснять. Потому что объяснения — это для равных, а я в его мире была красивым дополнением к костюму.