Дело №1979. Дилогия (СИ) - Смолин Павел - Страница 1

Дело №1979. Том 1

Глава 1

Я умер в пятницу.

Не в смысле «был на волосок» или «сердце на секунду остановилось» — в буквальном смысле умер. Просто я об этом не сразу понял.

Пятница была обычной. Таких пятниц за двенадцать лет в угро накопилось столько, что они слились в одну длинную серую полосу: утренняя планёрка, бумаги, выезд, снова бумаги, звонки, снова выезд. Мы закрыли дело по двойному убийству в Бирюлёво — то есть не закрыли, а сдали в суд, что в нашей системе примерно одно и то же. Потом был разговор с прокурором, который мне не понравился, потом был разговор с начальником, который понравился ещё меньше, потом я три часа писал рапорт, который никто не прочитает.

В восемь вечера я вышел из здания на Петровке и сел в машину.

Машина была новая — месяц как взял, «Хавал Джолион», белый, с подогревом сидений и камерой заднего вида. Я за неё ещё не расплатился, если честно. Кредит на три года, первый взнос съел все накопленные за полгода деньги. Зоя сказала, что я идиот. Я сказал, что заслужил. Мы оба были правы.

Зоя — это бывшая жена. Уже три года как бывшая, но мы всё ещё разговаривали — по поводу дочки, в основном. Маша жила с ней, ко мне приезжала на выходные, когда я не работал в выходные, что случалось примерно раз в месяц.

Я включил прогрев сидений и выехал на Садовое.

Москва в пятницу вечером — это отдельный вид ада. Пробки, фары, кто-то сзади в BMW сигналит, потому что я не перестроился достаточно быстро. Я не реагировал — давно научился не реагировать. Двенадцать лет в угро вырабатывают определённое отношение к мелким раздражителям. Когда видел настоящее, перестаёшь нервничать по пустякам.

Радио работало тихо. Какая-то песня, потом новости, потом снова песня. Я не слушал — думал о деле. Привычка. Даже когда уходишь из офиса, голова продолжает перебирать детали: что упустил, что можно было сделать иначе, где соврал свидетель.

Пробка на Третьем кольце рассосалась неожиданно, и я поехал быстрее.

Устал. По-настоящему устал — не телесно, а как-то глубже. Тем летом мне исполнилось сорок два, и я вдруг понял, что последний раз нормально спал, наверное, в тридцать пять. Не ночевал — именно спал, без снов про протоколы и без ощущения, что надо вставать и куда-то бежать. Зоя говорила, что это профессиональная деформация. Наш психолог в управлении говорил то же самое, только умнее словами.

Может, они оба были правы.

МКАД был полупустой — поздно уже, основной поток схлынул. Я ехал в правом ряду, не торопился. Фары встречных машин размазывались в длинные полосы.

Я моргнул.

Просто моргнул — на долю секунды закрыл глаза. Потому что устал. Потому что двенадцать лет, и пятница, и бирюлёвское дело, и рапорт, который никто не прочитает.

Темнота.

Не та темнота, которая бывает, когда закрываешь глаза — там всегда что-то есть, какие-то пятна, остаточный свет. Эта была другой. Абсолютной. Тишина внутри неё тоже была абсолютной — ни звука мотора, ни радио, ни шороха шин. Ничего.

Я не успел испугаться.

Просто — темнота. И всё.

Первым пришёл запах.

Затхлое, нежилое, с примесью дешёвого табака и чего-то кислого — перегар, понял я через секунду. Перегар и ещё что-то. Застоявшийся воздух комнаты, которую давно не проветривали.

Потом пришла боль.

Голова болела так, как не болела, кажется, никогда в жизни. Не просто болела — пульсировала, раскалённо и методично, от затылка до висков. Я попытался пошевелиться и понял, что лежу на чём-то жёстком. Не кровать — кушетка, что ли. Узкая, с продавленным матрасом, который хрустнул, когда я повернулся.

Открывать глаза не хотелось. Я знал, что будет больно.

Открыл.

Потолок. Белёный, с жёлтым пятном в углу — протечка, давняя, уже засохшая. Трещина от пятна шла по диагонали до розетки. Розетка была советская — круглая, выпуклая, с пожелтевшими краями. Я смотрел на неё и ждал, пока перестанет кружиться.

Не переставало.

Я сел. Медленно, придерживая голову руками — затылок угрожающе ухнул вниз при смене положения. Зажмурился, переждал, открыл снова.

Комната была маленькой. Очень маленькой — метров восемь, не больше. Кушетка вдоль одной стены, стол у окна, табурет, шкаф с перекошенной дверцей. На столе — стакан с мутной водой, окурки в блюдце, смятая пачка «Беломора». Окно было занавешено шторой — блёклой, в выцветший цветочек — но в щель пробивался серый дневной свет.

Я смотрел на всё это и понимал, что что-то не так.

Не с комнатой. С собой.

Я поднял руку — посмотреть на часы. Часов не было. Была рука — но не моя. То есть — моя, она слушалась, я ею шевелил. Но она была другой. Моложе. Костяшки без привычных шрамов, кожа чище, пальцы немного тоньше. Я повернул её ладонью вверх, потом вниз. Сжал кулак. Разжал.

Рука слушалась.

Я встал — медленно, голова взорвалась и немного успокоилась — и подошёл к шкафу. На внутренней стороне перекошенной дверцы было зеркало. Небольшое, мутноватое, с тёмными пятнами по углам.

Я посмотрел в него.

На меня смотрел незнакомый человек.

Молодой — лет двадцать два, двадцать три. Худощавый, с тёмными волосами, взъерошенными после сна. Лицо обычное — не примечательное, не некрасивое. Светлые глаза — серые или зеленоватые, в этом зеркале не разобрать. На подбородке — лёгкая щетина, не брился дня три, наверное.

Я стоял и смотрел на этого человека, а он смотрел на меня.

Потом я сел на кушетку, потому что ноги вдруг перестали держать.

Не знаю, сколько я так сидел. Минуту, может, пять.

Потом что-то случилось. Не резко — постепенно, как когда вспоминаешь сон: сначала ничего, потом кусочки, потом всё разом. В голове начали появляться вещи, которых там раньше не было.

Имя. Воронов Алексей Михайлович — это я знал про себя и раньше. Но теперь к нему прибавилось другое: Краснозаводск. Городское отделение милиции. Учебная рота, сержант Бобков орёт на плацу, зачёт по уголовному праву, практика в дежурной части. Общага училища, Витька Сомов с гитарой, Колька Прасолов, который умудрился провалить стрельбу три раза подряд.

Вчера был выпускной.

Это я тоже вспомнил — вернее, оно само пришло, как чужая память, которая вдруг стала своей. Актовый зал, торжественное построение, погоны лейтенанта. Потом — накрытые столы в той же общаге, самогон из трёхлитровой банки, Сомов с гитарой снова, только уже в штатском, кто-то плакал от радости или от страха перед взрослой жизнью.

Детдомовский. Это тоже пришло — спокойно, без боли, просто факт. Рос в детдоме в Энгельсе, в восемнадцать ушёл в армию, потом в училище МВД, потому что надо было куда-то идти. Выпускников-детдомовцев обеспечивали жильём — вот эта комната в коммуналке на улице Строителей, д. 14, кв. 3. Восемь метров, общая кухня, общий туалет, соседи: Нина Васильевна — пенсионерка, тихая; Геннадий — слесарь, пьёт, но не буйный; молодая семья в дальней комнате, фамилию я — то есть он — то есть я — не запомнил.

Память приходила волнами. Я сидел на кушетке и принимал её, как принимают неожиданный груз — осторожно, чтобы не уронить.

Я знал этого человека. Знал его жизнь, его маршруты, его привычки. Знал, как зовут начальника горотдела — подполковник Нечаев, строгий, но справедливый, так говорили в училище. Знал, что на кухне слева от плиты висит полотенце Нины Васильевны — голубое, в белую полоску — и что трогать его нельзя. Знал, что в шкафу есть форма — новая, ни разу не надёванная, купленная на выпускные деньги.

Знал всё это — и одновременно был другим человеком.

Сорок два года. Москва. Петровка. Двенадцать лет в угро. Зоя. Маша. Белый «Хавал» на кредите, который я теперь никогда не выплачу. МКАД, пятница, усталость, темнота.

Я умер.

Или — попал. Или — что-то ещё, для чего у меня не было слова.

Встал. Снова подошёл к зеркалу. Смотрел на молодое незнакомое лицо и пытался принять простой факт: это теперь я. Не временно, не пока не разберусь — это я. Двадцать три года, лейтенант советской милиции, похмелье после выпускного, восемь метров жилплощади от государства.