Зов Ктулху. Повести и рассказы - Лавкрафт Говард - Страница 1

Говард Филлипс Лавкрафт

Зов Ктулху. Повести и рассказы

© Ардис, перевод, издание на русском языке

Зверь в пещере

Ужасный вывод, который мало-помалу навязывался моему смятённому и не желавшему верить разуму, теперь обрёл очертания страшной, неоспоримой реальности. Я заблудился – заблудился окончательно, без всякой надежды на спасение – в безбрежных, змеиных изгибах и лабиринтах Мамонтовой пещеры. Куда бы я ни обращал свой взгляд, полный тщетного напряжения, ни единый предмет в этом мраке не мог послужить ориентиром, способным указать путь к спасительному выходу. Мой разум более не допускал ни малейшего сомнения в том, что мне уже никогда не увидеть благословенного дневного света и вовеки не суждено взглянуть на приветливые холмы и долины прекрасного внешнего мира. Надежда угасла. И всё же, закалённый жизнью как философ, я находил немалое удовлетворение в своей бесстрастной выдержке: ведь, хотя мне нередко приходилось читать о диком исступлении, в которое впадали жертвы подобных обстоятельств, я не испытывал ничего подобного – и сохранял спокойствие, хоть и ясно осознавал, что утратил ориентиры.

И мысль о том, что я, вероятно, зашёл за самые крайние рубежи обычных туристических троп, не заставила меня ни на миг утратить самообладание. Если мне суждено умереть, – размышлял я, – то эта страшная, но величественная пещера станет могилой не хуже той, что может предложить любое кладбище; и такая перспектива приносила скорее мрачное умиротворение, чем отчаяние.

Смерть от голода будет моим конечным уделом – в этом я был уверен. Я знал: некоторые в подобных условиях сходили с ума, но чувствовал, что подобный финал меня не ожидает. Моё несчастье было следствием лишь моей собственной ошибки: гид ровным счетом ничего не заметил. Я отстал от основной группы туристов и, блуждая более часа по запретным для прогулок ответвлениям пещеры, обнаружил, что не в силах вспомнить маршрут и вернуться по тем извилистым ходам, которыми шёл после того, как покинул спутников.

Мой факел уже начал угасать; вскоре меня должна была поглотить абсолютная и почти осязаемая чернота земных недр. Стоя в слабом, дрожащем свете, я рассеянно раздумывал о точных обстоятельствах своей близкой смерти. Я воскрешал в памяти предания, слышанные мною о колонии чахоточных, что обосновались в этом исполинском гроте ради исцеления в благотворном, как мнилось, воздухе подземного царства – с его неизменной температурой, кристальной чистотой и вечным покоем, – но обретших вместо здравия смерть в причудливой и жуткой форме. Я видел печальные остатки их кое-как сколоченных лачуг, когда проходил мимо с экскурсией, и задавался вопросом, какое противоестественное воздействие окажет долгое пребывание в этой громадной, безмолвной пещере на человека столь же здорового и крепкого, как я. Теперь я мрачно сказал себе: мой черед познать это на собственном опыте настал – если только отсутствие пищи не уведёт меня из жизни слишком скоро.

Когда последние, судорожно мерцающие лучи моего факела растворились в темноте, я решил не оставлять неиспробованным ни одного средства, не пренебрегать ни малейшей возможностью спасения; и потому, собрав всю мощь, какой располагали мои лёгкие, я издал череду громогласных воплей – в тщетной надежде привлечь своим криком внимание гида. И всё же, крича, я в глубине души сознавал, что вопли мои тщетны и что мой голос, многократно усиленный и отражённый бесчисленными бастионами чёрного лабиринта вокруг, достигает лишь моих ушей. Но внезапно я вздрогнул, ибо мне почудилось, будто я слышу мягкие приближающиеся шаги по каменистой тверди пещеры. Неужели избавление столь близко? Неужели все мои кошмарные предчувствия были напрасны – и гид, обнаружив мое необъяснимое отсутствие, идёт по моим следам, разыскивая меня в этом известняковом лабиринте? Эти обнадёживающие вопросы вспыхнули в моем сознании, и я уже готов был возобновить крики, чтобы меня нашли скорее, как вдруг моя радость в одно мгновение обратилась в ужас: я прислушался и понял. Ибо мой всегда чуткий слух, теперь ещё сильнее обострённый полной тишиной пещеры, донёс до моего оцепенелого понимания неожиданное и страшное знание: эти шаги не были шагами смертного человека. В нечеловеческой неподвижности этого подземного царства поступь гида в сапогах отозвалась бы серией резких, отчетливых ударов. Эти же звуки были вкрадчивыми и мягкими – словно от подбитых шерстью лап некоего кошачьего существа. К тому же порою, когда я прислушивался с особенным тщанием, мне чудилось, что я различаю ритм четырех конечностей вместо двух.

Я обрел уверенность в том, что своими призывами пробудил и привлек некое дикое создание – быть может, горного льва, волею случая забредшего в эти недра. Возможно, – подумал я, – Всевышний избрал для меня кончину более стремительную и милосердную, нежели голод. Но инстинкт самосохранения, никогда не засыпающий до конца, шевельнулся во мне; и хотя бегство от надвигающейся опасности могло лишь отсрочить фатальный исход ради ещё более сурового и медленного конца, я всё же решил: расстанусь с жизнью как можно дороже. Как ни странно, моё сознание не допускало со стороны незримого гостя иного намерения, кроме враждебного. Посему я застыл в неподвижности, уповая, что неведомый зверь – если направляющий звук более не повторится – собьется с пути, как сбился я, и проследует мимо. Но упованию сему не суждено было сбыться: чуждые шаги неуклонно приближались – животное, очевидно, учуяло мой запах, который в воздухе, столь абсолютно свободном от всяких примесей, как атмосфера пещеры, наверняка можно было выследить на огромном расстоянии.

Теперь мерное «топ-топ» звучало уже совсем близко; пугающе близко. Я различал тяжелое дыхание твари и – сколь бы ни был я парализован страхом – понял, что она проделала долгий путь и посему смертельно утомлена. Внезапно оковы оцепенения пали. Правая моя рука, ведомая неизменно надежным слухом, со всей яростью метнула острый, зазубренный обломок известняка – туда, в пучину мрака, откуда исходили дыхание и это вкрадчивое шарканье; и – что поистине изумительно – камень почти достиг цели, ибо я услышал, как существо отпрянуло и приземлилось в стороне, словно бы в замешательстве застыв.

Поправив прицел, я запустил второй камень – и на этот раз с величайшей удачей: с приливом ликования я слушал, как тварь рухнула так, будто обессилела целиком, и, судя по всему, осталась лежать неподвижно. Почти раздавленный тем огромным облегчением, которое захлестнуло меня, я пошатнулся и оперся о стену. Дыхание возобновилось – тяжёлые, судорожные вдохи и выдохи, – и я понял, что всего лишь ранил зверя.

И теперь всякое желание выяснить, кто это, исчезло. Наконец в мой мозг проникло нечто сродни беспричинному, суеверному страху; и я не осмелился приблизиться к телу и добить его камнями, чтобы окончательно погасить его жизнь. Вместо этого я устремился прочь со всех ног – в том направлении, которое, насколько я мог судить в своем исступленном состоянии, было путем, которым я пришел.

Внезапно до моих ушей долетел звук – вернее, ровная, регулярная череда звуков. Ещё миг – и они сложились в ряд резких металлических щелчков. Тут уже сомнений быть не могло: это был проводник. И тогда я закричал – закричал, завопил, заорал, едва ли не завизжал от радости, когда увидел на сводах над собой слабое, мерцающее сияние, в котором узнал отражённый свет приближающегося факела. Я ринулся навстречу этому огню – и прежде чем успел до конца понять, что произошло, уже лежал на земле у ног гида, обнимал его сапоги и, вопреки всем своим похвальбам о выдержке, нёс бессвязный и идиотский бред, выплёскивая свой кошмарный рассказ и одновременно осыпая спасителя благодарностями.

Наконец я пришёл в состояние, хоть сколько-нибудь похожее подобающее норме. Проводник заметил моё отсутствие, когда группа вернулась к зеву пещеру, и – полагаясь на своё интуитивное чувство направления – принялся тщательно прочёсывать боковые ответвления неподалёку от того места, где он говорил со мной в последний раз. Он отыскал меня после поисков, длившихся около четырех часов.