Знак Огня 2 (СИ) - Сергеев Артем Федорович - Страница 1

Знак Огня 2

Глава 1

— Давай-давай-давай! — торопил меня Никанор, — успеешь ещё выспаться-то! Самое же время для наших дел! Ночь-полночь! Волховать будем! Федька, клювом не щёлкай, тащи книги мои на задний двор! В беседку, под крышу неси! Головой за них отвечаешь! И лампу туда же тащи, керосиновую! И свечи! И посуду всю ненужную тоже! А ты, Тимофеич, травы сухие сюда, со всего посёлка, да быстро! И всё колдовское тож, что найдёшь, мало ли, пригодится! И пяток подручных вызови, посмышлёнее только, но пусть за оградой ждут, в дела наши не мешаются! Мы, может, гонять их сегодня будем по своим надобностям! В хвост и в гриву! А может, и нет! Но пусть стоят и ждут!

Дядька раздухарился не на шутку, глаза его сверкали решительностью и знанием дела, бородёнка грозно задралась вперёд, он спешил и боялся не успеть, но Федька с Тимофеичем сначала посмотрели на меня, и я им кивнул, мол, давайте потихоньку, а там видно будет.

— Пойдём! — вцепился в мою штанину Никанор, стоило лишь домовым убежать, — да быстрее ты, орясина! И кастрюлю вон ту захвати, у сарая которая, с крышкой! Сердце в неё положим, пусть ждёт своего часа, а то всю запазуху оно мне уже исщипало!

И я, подхватив одинокую, грязную, всю в пятнах облупившейся эмали кастрюлю с крышкой, что ждала своего часа тут, на улице, наверное, несколько лет, пошёл вслед за ним на задний двор, туда, где и стояла у нас беседка.

Федька успел приволочь сюда керосиновую лампу, и теперь она ярко светила по центру большого стола, но я перевесил её повыше и чуть сбоку, на специально предназначенный для этого крюк, и стало лучше, а на её место я поставил кастрюлю, вытряхнув для начала из неё мусор и протерев со всех сторон пучком травы, всё чище будет.

Никанор же без всяких сомнений заскочил с ногами на стол, мимоходом бросив ведьмино сердце в открытую посудину, кинул сверху громко брякнувшую крышку, не дав мне полюбоваться трофеем, и принял из рук почтительного к знаниям Федьки первую книгу, большую самую, ту, что была с дощечками вместо обложки и с замком, а потом и ещё две.

Я же сел на лавочку, опёрся спиной на стену и устало вытянул ноги под столом, тяжёлый был день, да стал наблюдать за ними обоими. Никанор справился с замком и завис над книгой, то лихорадочно её листая, то замирая над некоторыми страницами, Федька же серой молнией метался туда-сюда, от дома и до беседки, и стол наш как по волшебству заполнялся битой и выщербленной, но чистой посудой, и горящими свечами, и старую разделочную доску он притащил, сообразил же, и ножи, и пару ложек, а потом на столе стали появляться какие-то травы, от магазинного сушеного укропа с петрушкой, в пакетиках, до самодельных связок чего-то мне неизвестного, но душистого, и я понял, что к делу подключился Тимофеич.

— Весы нужны, — заметил его и Никанор, — точные! И не эти ваши новомодные, на батарейках, врут они много, а с коромыслицем! Аптекарские! Нам ошибаться сейчас никак нельзя! Есть такие?

— Есть, — немного подумав, припомнил старшина, — на пятой линии, у Александра, он охотник, он на них порох вешает и дробь, когда патроны снаряжает! Хорошие весы, старые, в ящичке сафьяновом! Вещь старая, надёжная! И коромыслице там есть, и штатив, и пинцет, а уж грузиков разных и не перечесть!

— Тащи! — бросил ему дядька, вновь утыкаясь в книгу, и Тимофеич исчез, а я почувствовал, как мне в руку осторожно тычется что-то горячее.

— Чай! — немного смущённо объяснил мне Федька, показывая на большую кружку, — без сахара! И шоколад ещё, его есть надо, а то дома у нас тепло, тает он!

— Спасибо, — поблагодарил его я, угадал же домовой, чаю выпить сейчас будет в самый цвет, — большое! Что бы я без тебя делал!

Довольный Федька, улыбаясь до ушей, умотал шустрить дальше, а я съел сразу же половину большой шоколадки, с изюмом и орехами, запил всё это дело чаем и тут же повеселел, ощутив приступ бодрости.

На столе меж тем возник большой плоский ящичек, похожий на сложенную шахматную доску, отделанный тонкой, чёрной кожей, а когда я открыл его, то увидел там прямо-таки ювелирные оружейные весы, и были они из тех времён, когда делали всё штучно и тщательно, и было там коромыслице, и чашечки, и штатив с пинцетами, а уж всяких разных грузиков в гнёздах было действительно много.

— Всё-всё-всё, — сказал я горестно завздыхавшему за моей спиной Тимофеичу, — не трогаю, закрываю уже. Сам будешь с ними возиться, если хочешь.

И я закрыл, от греха подальше, этот ящик, а старшина с Федькой меж тем быстро занавесили беседку снаружи моим одеялом и свежекупленным пледом, защитив её от ветра и от посторонних глаз, да уселись рядом со мной на перильцах, что шли по периметру беседки внутри, примерно на уровне моих плеч, справа и слева.

— Видел уже такое? — спросил я у Тимофеича, кивнув на занятого делом Никанора.

— Издаля только, — вздохнул тот, — да и то — пару раз за жизнь всего. С тобой вот ещё.

— А я ни разу, — подбодрил я Тимофеича, — зато теперь, чувствую, насмотримся. Как ты думаешь, чего он делает?

— Буквы вспоминает, — выдал свою версию старшина и была она, как мне кажется, недалека от истины, — наверное. Да и то сказать, даже если бы не горячительное, так тридцать лет же прошло, бездна времени, где уж тут всё упомнить!

— Неиспользуемые знания, — согласился я с ним, — утрачиваемые знания, так меня учили.

— Вы бы не умничали, — желчно бросил нам Никанор, не отрываясь от книги, — оба-двое! Лучше делом займитесь! Ты, Федька, перетолки в ступе вот этот корешок, — и дядька выдал ему обломок чего-то тёмного и насмерть высушенного, — настругай его только сначала на маленькие кусочки, волокна выбери, а остальное в мелкую пыль истолки, слышишь? А ты, умник, свесь этой пыли четыре дозы по шестнадцать золотников, да чтобы точно мне, понял?

И домовые слетели с перил, бросившись резать, толочь и взвешивать, а я заткнулся, чтобы никому не мешать, не стал даже спрашивать, сколько это в граммах, хотя хотелось.

— Будет сегодня волшебство, — наконец присел рядом со мной запыхавшийся Тимофеич, когда много чего было уже истолочено, взвешено и разделено на четыре части, — есть на это, значит, некоторая надежда. Не все мозги пропил, точно тебе говорю.

— Да заткнись ты уже! — взвился Никанор, — угомони его, Данила, не доводите до греха! Всё я помню, а что не помню, так на то и книги! Магия — дело серьёзное, а вы тут под руку мне балаболите, с мысли сбиваете! И вообще, двигайтесь туда, на дальний край, там свой чай пейте, там и шепчитесь! А ты, Федька, здесь будь!

И мы с Тимофеичем послушно пересели на дальний край стола, где было потемнее да поспокойнее, захватив с собою чай с остатками шоколадки, да и в самом деле принялись шептаться, косясь на занятых делом домовых.

— Слушай, — стал я пытать старшину вполголоса и даже ещё тише, — а магия — она какая бывает?

— Что значит — какая? — не понял меня Тимофеич, — и вообще, это я должен у тебя спрашивать, ты же маг!

— Ага, маг, без году неделя только, — отмахнулся я, — зато ты у нас волшебный по определению, с самого рождения, так что кого мне ещё спрашивать, как не тебя? Я в том смысле, какая она бывает — стихийная там, или рунная, белая или чёрная, лечебная, боевая, добрая, злая — какая? Разновидностей у неё сколько? У меня вот, например, к огню склонность — а у других что?

— Магия — она одна, — неожиданно влез в наш разговор Никанор и был он при этом предельно серьёзен, — и это не сила, не дар и не дух, вы, людишки, тут совершенно не при делах, это основное свойство нашего мира, самая его суть и основа! Сердце его! Причём свойство это трансцендентное, то бишь — непознаваемое! Не хватит ни у кого на такое мозгов! Объять такое никому ещё не удавалось, это ж богоподобное деяние! Так что пока не забивай себе голову, Данила, со временем объясню я тебе кой-чего, а пока рано!

— Транс… — попытался выговорить внимательно слушавший его Федька, — транс… цен…