Зыбкая почва - Фуллер Клэр - Страница 1

Клэр Фуллер

Зыбкая почва

1

Утреннее небо понемногу светлело, и на коттедж падал снег. Он падал на соломенную крышу, пряча под собой мох и прогрызенные мышами ходы, сглаживая все неровности, заполняя каждую впадину, тая на кирпичной трубе. На деревья и на голую землю палисадника; на прогнивший столб ворот он лег идеально ровным холмиком, словно куличик, вылепленный с помощью чайной чашки. Укутал крыши курятника, уборной, старой маслобойни; засыпал серебристой пылью верстак и пол под давным-давно разбитым окном. За домом, в огороде, снег проскальзывал в прорехи пленки парника, подмораживая лук, сидящий на глубине четырех дюймов, заставляя съеживаться молодые побеги мангольда. Сопротивлялся лишь кочан озимой капусты, его туго свернутые листья, крепкие и зеленые, замерли в ожидании.

Наверху, в левом крыле дома, на высокой двуспальной кровати лежала Дот. Рядом негромко похрапывала ее взрослая дочь Джини. Дот разбудил непривычный свет, озаривший комнату, и ей никак не удавалось снова уснуть. Она выбралась из постели – половицы под ногами были холодными, а воздух еще холоднее, – и надела халат и тапочки. Собака дочери – лерчер[1] песочного окраса, спавшая на лестничной площадке, пригревшись у выступа дымохода, – подняла голову, не понимая, куда это Дот собралась в такую рань, но, не получив ответа на свой немой вопрос, вновь улеглась.

Дот спустилась на кухню, поворошила кочергой угли в дровяной плите, сунула туда комок бумаги, несколько щепок и полено. У нее болела голова. За левым глазом. Между левым глазом и виском. Интересно, это место как-то называется? Надо бы сходить к окулисту, проверить зрение, но что потом? Как она расплатится за новые очки? И еще пора было сходить с рецептом в аптеку, но ее смущала цена лекарства. Тут, внизу, свет тоже был каким-то странным. Слабее? Бледнее? Нежнее? Она прикоснулась к виску, словно пытаясь определить, где именно болит, и сквозь неплотно задернутые занавески увидела, что идет снег. Двадцать восьмое апреля – и снег.

Очевидно, ее возня снова разбудила собаку – та скреблась внизу, у левой лестницы, и Дот протянула руку, чтобы отпереть дверь. Она смотрела, как рука дотрагивается до кованого железа. Сетка морщин и старческие пигментные пятна казались странными. Ничего подобного она прежде не видела – ни всей этой механики пальцев, ни натянутой кожи на костяшках, когда кисть обхватывает дверную ручку. Чужой жест, рука самозванки. Усилие, необходимое для того, чтобы большим пальцем сдвинуть с места крошечную металлическую пластинку, казалось невероятным – а охватившая все тело усталость даже бóльшей, чем когда ее двойняшкам было три месяца и они отказывались засыпать одновременно или в тот ужасный год, когда им исполнилось двенадцать. Собравшись с силами, она нажала на дверную ручку, и защелка открылась. Собака просунула в дверной проем морду и протиснулась на кухню. Поскуливая, она принялась лизать Дот левую руку, безвольно висящую у бедра, тыкаться носом в ладонь, заставляя руку раскачиваться, словно маятник. Боль усилилась, и Дот испугалась, как бы собака не разбудила Джини. Джини спит в правой впадине семейного матраса, продавленной Фрэнком, давно покойным мужем, а также – в тех редких случаях, когда детей не было дома, – другим мужчиной, которого не следует упоминать в семейном кругу, чересчур высоким для этой старенькой короткой кровати, так что он даже не мог вытянуться в ней как следует. Потом эту впадину углубила сама Джини, хотя она совсем тоненькая и съела лишь крошечный кусочек торта «Виктория», который они испекли в прошлом месяце, чтобы отметить семидесятилетие Дот. Они устроили скромный праздник здесь, на кухне, и Бриджет снимала на телефон, как Джулиус играет на скрипке, Дот – на банджо, а Джини – на гитаре, и все они пели после капельки портвейна для смазки голосовых связок, как всегда говорил Джулиус. Теперь Дот чувствовала себя так, словно выпила три бокала, та же неуклюжесть и расплывчатость, мысли кружат и скачут. Тогда Джини так и оставила недоеденный торт на столе, и собака, плутовка, встала на задние лапы и стянула его, и они стали ее ругать и хохотать… до отвала? до отпада? Все они были с ней, все, кого она любила, все, кроме одного человека… А собака все лаяла, и прыгала, и повизгивала в восторге от того, что сейчас будет играть в снегу. Слишком много восторга, слишком много шума, она того и гляди разбудит Джулиуса, который всегда так плохо спит и начинает ворочаться при малейшем звуке.

Эти мысли и еще много других, в которых Дот почти не отдавала себе отчета, проносились в ее голове, а движения становились все медленнее. Эти мысли были словно промокшее пальто, которое хотелось сбросить, как куры сбрасывают перья, когда у них наступает осенняя линька. Неподъемная тяжесть. Свинцовая.

Дот рухнула навзничь на кухонный диван, словно кто-то толкнул ее ладонью в грудь. Собака села, положила голову ей на колено и стала подталкивать руку, пока Дот не положила ладонь между собачьими ушами. А потом все мысли о птицах и потомках, о кровле и кроватях, о встречах и вечерах, все мысли обо всем – все исчезло и умолкло.

Заботы этих семидесяти лет – о деньгах, об изменах, о мелких обманах – как отрезало, и когда она смотрела на свою руку, то уже не понимала, где кончается ее тело и начинается собачье. Теперь они – единое целое, нечто грандиозное и свободное, как диван, каменный пол, солома на крыше, снег, небо. Все связаны друг с другом.

– Джини, – позвала она, но услышала какое-то другое слово.

Ее это не тревожило: она никогда прежде не испытывала такой любви к миру, ко всему в нем. Собака издала странный звук, не похожий ни на какие собачьи звуки, и попятилась, так что Дот больше не дотягивалась до ее костлявой головы. Дот неловко завозилась на диване, ей хотелось снова прикоснуться к собаке, обнять, провалиться в нее. Она потянулась вперед, левая ступня подвернулась и заскользила по гладкому полу.

Дот потеряла равновесие и стала падать ничком, правая рука взметнулась, чтобы остановить падение, левая попыталась его смягчить, и палец с обручальным кольцом оказался под грудью. Голова свесилась вперед, и Дот ударилась лбом о бортик камина, так что сдвинулась одна из плиток, которая и прежде была плохо пригнана, и каминные принадлежности обрушились на пол. В последнем, еще не угасшем уголке сознания Дот вспыхнуло беспокойство, как бы грохот кованых щетки и совка не вызвал у дочери сердечного приступа, но тут она вспомнила, что это и есть самая главная ложь. Кочерга, которая тоже упала, откатилась под стол, качнулась раз, другой и наконец замерла.

2

Джини проснулась от того, что Джулиус тряс ее за плечо, сначала осторожно, потом все сильнее. Она побежала за ним вниз по лестнице в развевающейся ночной рубашке, хотя он просил ее не спешить. На кухне было сумрачно: занавески задернуты, свет выключен, лишь в плите поблескивало оранжевое пламя. Мать неподвижно лежала ничком на полу. Джини зажала рот обеими руками, чтобы сдержать крик.