Фата-Моргана 4 (Фантастические рассказы и повести) - Гамов Джордж - Страница 106

Наконец с едой было покончено, даже с кофе. Перед нами остались лишь стаканы, наполненные бренди. Он начал разговор. Страха у него не было, слова будто вылетали из него.

— Я не собираюсь рассказать тебе историю Адриана Арчи немедленно. Он наш ровесник. Я был с ним в спортивной команде, мы вместе учились в Гарварде. Мне казалось, что он станет юристом. Но через год после университета он вдруг увлекся сценой. Все друзья, включая меня, и его отец отговаривали его. Но он не обращал внимания на советы. Он лишь улыбался какой-то странной, загадочной улыбкой, свойственной только ему. Что бы ни было, он улыбался. Его взлет к тому, что мы зовем славой, был подобен метеориту. Через три года он стал известен на Бродвее, через четыре в Лондоне, через шесть его имя печаталось перед названием пьесы, через восемь его захватил Голливуд и сделал из него звезду.

— Ты помнишь тот день четыре года назад, когда мы с тобой уезжали отсюда. Мы оба были в тот день. в театре, когда он произвел настоящий фурор в «Судном дне», играя роль слепого…

Тут я прервал Чарльза:

— Слушай, я видел «Судный день». В спектакле играл Спенсер Трейси…

— Да, — сказал Чарльз. — Я знаю. Когда Адриан приехал в Голливуд, мы были ужасно рады встретить его. А когда и Маргарет с ребенком приехала к нему, мы отлично устроили их на Санта Моника Палисэйдз. Все было прекрасно.

Рассказчик глотнул бренди и добавил еще из бутылки в свой стакан. Стол был освещен лишь светом лампы, которая отбрасывала угловатые тени на лицо Чарльза. Он сказал:

— Были, были. Адриан был занят в «Ключе над дверью», «Похож на героев» и в «Детях воскресенья». — Он остановился и уставился на меня. — Мне жаль тебя, — внезапно сказал он. Встретить старого друга и обнаружить, что он его совершенно не помнит. Притворяться, что внимательно слушает, в то время как твоя голова забита именами врачей и телефонными номерами.

Я ответил:

— У меня в голове каша. Но в одном я не сомневаюсь: ты в здравом уме. Не могу только понять, что произошло с моей головой.

Я ежился под его взглядом. Но он не опускал глаз. Он сказал:

— Ты давно не встречал Мортимера?

Я подскочил, будто от толчка. Но тут же ответил:

— Конечно, недавно. Я все время его вижу. Работаю вместе с Френком. Только вчера ужинали здесь вместе с ним.

Его рот расплылся в какой-то странной улыбке.

— Живут все там же на Палисэйдз? Палома Драйв 107?

— Да, — я старался удержаться. — Знаешь, они купили землю.

— Да, — ответил Чарльз, — я знаю. Они живут в соседнем 109 доме. Это, действительно, так. Адриану он нравился, а Маргарет с малышом просто без ума от дома, особенно от бассейна.

Он выпил еще виски, и за столом воцарилось напряженное молчание. Мне не хотелось продолжать разговор. Чарльз снова начал говорить.

— Помнишь, как два года назад ты был в театре? Они возобновили постановку «Ричарда Львиное сердце». А ты должен был ехать в Дель Монто?

Я подтвердил. Я хорошо это помнил.

— Именно тогда это и случилось. Мортимеры пригласили всех на коктейль. Все началось уже за полночь, когда я вышел вместе с Арчи. Я оставил свою машину на перекрестке Паломы и Палисады, справа от их дома. Мы вышли прогуляться во дворе я уселись во внутреннем дворике рядом с бассейном. Прислугу уже отпустили, и Адриан сам отправился в дом за выпивкой. Он был чем-то огорчен в этот вечер. Я сказал о своем подозрении Маргарет, и она ответила мне очень серьезно: «Чарльз, он очень обеспокоен!» Я помню выражение тоски в ее глазах, я никогда не видел ее такой прежде. «Чарльз, — неуверенно проговорила она, — он испуган, и я тоже!»

Чарльз замолчал, вынул платок, и я увидел капли пота, блестевшие на его лбу. Он продолжил:

— Я ничего не успел сказать, потому что вернулся Адриан с подносом и начал смешивать коктейли. Он глянул на Маргарет и поинтересовался, о чем мы тут говорили и не отчалить ли ему. Ее взгляд был полон испуга, когда я рассказал ему, но, казалось, что он не понимал. Затем он передал нам стаканы, взял один себе и неожиданно задал вопрос, который я задал тебе нынче вечером.

— О разгадке? — Я не узнал свой голос. Я больше не заставлял его говорить.

Чарльз кивнул. Но продолжать не стал.

— Ну, и что тогда? — спросил я чужим голосом. — Что тогда?

— Смешно, — ответил он. — Но все это я рассказываю впервые; лишь сейчас я понял, что мне следовало тогда начинать с другого конца — я ведь сказал ей, что беспокоюсь и испуган. Но я действительно был испуган уже несколько недель.

Страшное предчувствие опасности пронзило меня. Я возбужденно заговорил:

— Господи, да, я помню. Когда я уезжал, ты был очень подавлен. Ты получил травму во время ватерпольного матча. Я еще тогда волновался за тебя, но ты сказал, что все о’кей…

Мне показалось, что он был готов разрыдаться — Чарльз Моффат был готов зареветь! — но он взял себя в руки, лицо его напряглось. Он сказал:

— Доктор сказал, что все нормально. Но все было намного хуже. Вроде и ничего серьезного, но это был конец для меня. Я стал плохо спать. Не знаю, была ли травма причиной бессонницы или что-то другое. Но была сама бессонница. Ужасная. Таблетки не действовали на меня, мне становилось только хуже. Я нормально засыпал, но просыпался… Вот что плохо. Когда я просыпался, я все время думал о разгадке. Я был близок к этой проклятой разгадке. Вначале я не очень беспокоился, просто злился. Но эти мысли начали пообещать меня три, четыре, шесть раз за ночь; это было ужасно!

Он вдруг замолчал. Он пытался облизнуть губы языком, хлебнул глоток бренди и запил водой. Пот вновь выступил у него на лбу, и он вытер его тыльной стороной ладони, забыв о платке.

Он продолжал:

— Вот теперь ты со мной, наполовину под луной, наполовину в тени дворика Адриана, который только что обратился ко мне с вопросом. Маргарет наклонилась ко мне, уткнувшись подбородком в свои руки. Я чувствую ее взгляд на себе. Я с удивлением уставился на Адриана и жду, когда он меня спросит, знаю ли я, на что похоже это чувство, которое все ближе и ближе к ответу — он прост, азбучно прост, но всегда ускользал от человека; этот ответ запрещен; но когда он был близок, словно морковка перед ослиным носом, нужно было хватать его…

Мы хорошенько набрались — тебе знакомо гостеприимство Мортимера. Тут эгоистичное чувство поразило меня, когда я обнаружил, что другой человек — мой лучший друг — захвачен дьяволом, хоть я и считал его своей собственностью. Мы часами болтали, в то время как Маргарет таращилась на нас обоих своими огромными серыми глазищами. В них был страх, но мы продолжали, пытаясь уменьшить испуг, чтобы проследить за тем, что мы думали о разгадке в юности и почему мы не говорили об этом никогда раньше. Графин постепенно пустел, а невозможная калифорнийская луна бледнела. Мы уже пришли к словесной форме того, что, как мы полагали, было разгадкой…

— Мы не зашли далеко и не вкладывали в это какое-то особое чувство. Кто может говорить о вещах, не зная, какими словами облечь их содержание и смысл? Но мы ужасно напугали сами себя, да и Маргарет. Мы начали беседовать — или Адриан начал, потому что он четче осознавал; мы начали говорить о том чувстве, которое делало это понимание более значимым; о чувстве, которое не зависело от знаний. Вдруг Маргарет вскочила, стакан с виски упал и разлетелся на осколки, которые напоминали форму кольца. Я помню, что она сказала. Она глянула на нас свысока, я помню, что она показалась нам очень высокой, хотя в действительности была невысокой женщиной. Она промолвила: «Взгляните на все это! Взгляните!» — и сделала широкий решительный жест в сторону всего мира от нашего маленького внутреннего дворика. А затем сказала: «Оставьте все как есть — оставьте…»

Чарльз весь задрожал, будто у него была малярия. Потом он успокоился. Я вновь увидел напряженное лицо и капли пота на лбу. Наконец он заговорил:

— Маргарет вся съежилась и рухнула на стул. Она снова стала миниатюрной, и слезы медленно катились по ее щекам. Я знаю, что она их не замечала. Она сидела, подняв голову, ее руки покоились на краю стола, а взгляд был направлен в сторону бассейна, он парил над миром, который превращался из плотной, пронизанной лунным светом темноты в облачную туманность, становясь несчастно серым. Адриан поднялся. Он сел на ручку ее кресла, положил руку ей на плечи и прижался щекой к ее волосам. Они были неподвижны и молчали. Я не мог смотреть на это и отправился в дом, где нашел пару бутылок вина выдержки 28-го года, помню как сейчас, взял лед и стаканы и вернулся во дворик. Они не изменили позы, и я заорал на них, чтобы привести их в движение.