Фата-Моргана 4 (Фантастические рассказы и повести) - Гамов Джордж - Страница 92

Каррсбери встал и вышел из-за письменного стола. Участливые морщины на его лбу больше не выражали никакого удивления, они не были настоящими.

— Не вижу, почему бы мне не рассказать тебе всю историю, Фи, — просто сказал он. — Как ни странно, я всем обязан тебе. И теперь больше не нужно держать это в тайне… нет никакой опасности…

— Да, — согласился Фи с быстрой горькой усмешкой. — Тебе уже несколько лет нечего опасаться смертельного удара. Если мы когда-нибудь восстанем, — взгляд его был устремлен на противоположную стену, где тонкие прямые щели свидетельствовали о наличии двери, — твоя тайная полиция будет тут как тут.

Каррсбери вздрогнул. Он не предполагал, что Фи это известно. В его мозгу странным образом появилось выражение «Хитрость душевнобольного». Но только на мгновение. Дружелюбное самодовольство снова захлестнуло его. Он подошел к креслу, в котором сидел Фи, и положил руки на его обвисшие плечи.

— Ты же знаешь, что насчет тебя у меня всегда была особая точка зрения, Фи, — сказал он, — и не только потому, что именно благодаря тебе я так легко стал президентом мира. Я всегда считал, что ты не такой, как другие, и иногда, когда… — он замолк.

Фи слегка повернулся под его дружескими руками.

— Когда ко мне возвращается душевное здоровье, — без всякого выражения закончил он предложение.

— Как теперь, — тихо подтвердил Каррсбери с легким кивком, которого Фи не мог видеть. — У меня всегда было впечатление, что ты все понимаешь нереалистичным, извращенным способом. А это очень много значит для меня. Я одинок, Фи, ужасно одинок, вот уже десять лет. Нигде никаких товарищей, даже среди людей, которые обучались в институте политического руководства — потому что с ними мне приходится играть роль и я должен скрывать от них некоторые факты, чтобы они не захватили власть через мою голову, прежде чем будут по-настоящему подготовлены. Никакого общества, за исключением надежд — и в данное мгновение тебя. Теперь, когда все закончилось и для нас обоих начались новые времена, я могу тебе это сказать. И я рад.

На некоторое время воцарилась тишина. Потом… Фи не повернул головы, но его худая рука поднялась вверх и коснулась руки Каррсбери. Каррсбери отклонился. Странно, подумал он, что может быть всего лишь кратковременное взаимопонимание между здоровым и душевнобольным человеком. Но это было так.

Он убрал руки, быстро отошел к письменному столу, потом повернулся.

— Я — атавизм, Фи, — начал он новым, свежим, ровным голосом. — Атавизм из времен, когда человеческое мышление было намного более здравым! Неважно, результат ли это наследственности, или к этому привело совершенно невероятное совпадение, или оба этих фактора вместе. Главное, что родился человек, который был в состоянии критически оценить современное состояние человечества в свете прошлого, определить его заболевание и начать лечение. Долгое время я отказывался признать факты, но наконец мои исследования — особенно литературы двадцатого века — не оставили мне другого выбора. Человечество оказалось на ложном пути. Лишь известный технический прогресс, в результате которого жизнь стала намного легче и проще, и то, что войны в результате образования теперешнего мирового правительства были исключены, позволили не допустить неизбежного крушения цивилизации. Но только временно, все это лишь отодвинуло его. Огромные массы людей находятся в том состоянии, которое раньше называли невротическим. Их вожди были… ты это первым сказал, Фи… душевнобольными. Впрочем, этот последний феномен — стремление психически ненормальных индивидуумов к руководству — был во все времена.

Он замолк. Он ошибается, или Фи следит за его словами, выражая гораздо более серьезные признаки душевной болезни? Неужели Генеральный секретарь болен намного серьезнее, чем он думал? Может быть, самоуверенно подумал он, все еще есть возможность спасти Фи. Если он все объяснит ясно и четко. Итак:

— В результате своих исторических исследований я быстро пришел к выводу, что критический период, завершившийся окончательной амнистией, закончился созданием современного мирового правительства. Нас учили, что тогда миллионы политзаключенных — и миллионы других — были выпущены из тюрем. Ну, а кто эти другие? На этот вопрос современные труды по истории дают лишь слабые, поверхностные ответы. Я встретился с чрезвычайно сложными семантическими трудностями. Но я продолжил изучение. Почему, спросил я себя, из нашего лексикона исчезли такие слова, как «душевная болезнь», «сумасшествие», «слабоумие» и стоящие за ними концепции? Почему тема «Психология ненормальных» была вычеркнута из школьных планов? И еще, почему наша новейшая психология ненормального имеет такое поразительное сходство с той, что изучалась в двадцатом столетии, и только с ней? Почему больше нет никакого оборудования для размещения и ухода за психически больными, какое было в двадцатом столетии?

«Хитрость душевнобольного», — снова, словно предупреждение, мелькнуло в голове Каррсбери. Он кивнул.

— Сначала я отказывался делать какие-либо выводы. Но постепенно я уяснил себе все зачем и почему — что же произошло на самом деле. Высокотехническая цивилизация создавала для человечества широкую, быстро меняющуюся шкалу стимуляции, а с другой стороны, возбуждала исключительный психический стресс и эмоциональные страдания. Однако это еще не все. Психиатрическая литература двадцатого столетия сообщает 6 психозах, вызываемых успехом. Неуравновешенный человек существует до тех пор, пока он борется, пока стремится к цели. Но вот он достигает цели и ломается. Его подавленное смущение выходит на поверхность, он осознает, что вообще не знает, чего он хочет, его энергия, которая использовалась, в борьбе с чем-то, вне его личности, обращается против него самого и разрушает его. Ну, когда война наконец закончилась, когда мир стал единым соединенным государством, когда исчезло все социальное неравенство… ты понимаешь, к чему я клоню?

Фи медленно кивнул.

— Это, — сказал он странным, равнодушным голосом, — интересная дедукция.

— После того как я неохотно признал свои предпосылки, продолжал Каррсбери, — все стало ясно. Циклические, шестимесячные процентные колебания — я тотчас же понял, что Моргенштерн из финансового управления должен быть подвержен депрессии с шестимесячными фазами, иначе произойдет расщепление личности, одна половина которой будет мотом, а другая — скрягой. Я установил, что нужно прощупать первое. Почему прекратилось культурное развитие? Потому что правитель Хобарт решил быть консервативным. Почему это привело к буму во внеземных исследованиях? Потому что Май-Элви поддался эйфории.

Фи удивленно посмотрел на него.

— Ну конечно, — он развел тощими руками; из одной, как струйка зеленого дыма, выполз газоид.

Каррсбери окинул его острым взглядом.

— Да, я знаю, что вы — ты и многие другие — извращенным образом осознаете различия между вашими личностями, даже если в них всех нет существенных отклонений… Но продолжим! Как только я осознал ситуацию, курс мой изменился. Как душевно здоровый человек, способный преследовать точно определенные реалистические цели, окруженный индивидуумами, непоследовательность и самообман которых я легко мог использовать для себя, я был способен со временем, пойдя на некоторый обман, достичь любой цели, которую я ставил перед собой. Я уже был на правительственной службе. За три года я стал правителем мира. Когда я занял этот пост, мое влияние значительно выросло. Как у человека из анекдота об Архимеде, у меня была точка опоры, с помощью которой я мог перевернуть мир. Я был способен — под различной маскировкой и предлогами — издавать законы, смысл которых заключался в том, чтобы успокоить одолеваемые неврозами массы. Таким образом, я свел к минимуму возбуждающие и стимулирующие факторы, ввел строго регламентированную и упорядоченную программу жизни. Повлияв на своих коллег по службе, я позаботился о том, чтобы привести в относительный порядок все дела мира, — по крайней мере, я смог предотвратить самое худшее. Одновременно я разработал свой десятилетний план. Я составил группу возможных разновидностей, которых я тщательно проверил на отсутствие у них невротических тенденций, и стал обучать их в относительной изоляции, давая им сведения сначала понемногу, потом во все большем количестве, инструктируя их, чтобы они затем в свою очередь сами могли давать инструкции.