Фата-Моргана 5 (Фантастические рассказы и повести) - Харвей Рэймонд - Страница 104

Дом его назывался Кормок. Аргустал сначала ощупал его, похлопал и полизал, и лишь потом легко поднялся по стволу в жилище. Памитар не оказалось дома, однако он был в таком хорошем настроении, что это не удивило его и даже не заставило испытать разочарования. Он медленно обошел комнату, время от времени хватаясь за потолок, чтобы лучше видеть, облизывая и обнюхивая все на пути и выискивая признаки присутствия жены. Под конец он расхохотался и упал посреди пола.

— Успокойся, старина, — сказал он себе. Не двигаясь с места, он порылся в карманах и вынул из них пять камней, добытых во время странствий, после чего положил их в стороне от прочего своего имущества. Он разделся, все еще сидя и радуясь собственной неловкости, затем скользнул в песчаную ванну.

Он уже лежал там, когда поднялся сильный завывающий ветер, и в одно мгновение комната заполнилась мутной серостью. Снаружи зазвучала молитва, направленная людьми к равнодушным Силам, чтобы те убивали солнце. Аргустал скривился в гримасе удовлетворения и вместе с тем презрения; он уже не помнил молитв Талембиля. Это был религиозный город, где собралось множество Неклассифицированных с бесплодных пустошей — людей или животных, которых воображение значительно изменило, придав им формы, точнее определяющие их врожденные качества, так что сейчас они напоминали существ забытых, вымерших или вообще таких, которых мир никогда прежде не видел, однако все заявляли, что не имеют с остальным миром ничего общего, кроме желания удержать гноящийся^источник солнечного света от дальнейшего разложения.

Погрузившись в упоительные зернышки ванны, из которой торчали только его голова, рука и колено, Аргустал широко открыл свое восприятие для всего, что могло произойти, однако ему пришло в голову лишь то, о чем он всегда думал, а именно, что, вероятно, как раз в такой ванне, во время такого неожиданного ветра главные формы жизни на Земле, то есть люди и деревья, впервые почувствовали стремление к изменениям. Что же касается самих изменений… неужели, действительно, существует эта значительно более старая, гуляющая по всему миру вещь, о которой все забыли?

Непонятно почему вопрос этот привел его в плохое настроение. Он смутно чувствовал, что есть и другая сторона жизни, кроме удовольствия и счастья. Каждое создание испытывает удовольствие и счастье, однако образуют ли они целое или же являются только одной стороной медали?

Аргустал коротко зарычал. Достаточно однажды позволить себе такие невнятные мысли, и можно кончить человеком с рогами на плечах.

Стряхнув песок, он выбрался из ванны. Двигаясь гораздо проворней, чем делал это прежде, спустился с дома на землю, не заботясь об одежде. Он знал, где можно найти Памитар. Она должна быть за городом, охранять мозаику от оборванных, злобных нищих Талембиля.

Дул холодный ветер, несущий время от времени хлопья мокрого снега, заставлявшие Аргустала щуриться и подумывать, а есть ли смысл идти дальше. Проходя по зеленому шелестящему центру Горнила и кружа между ревунами, которые беспомощно стояли вокруг на коленях, вознося простецкие молитвы, Аргустал поднял взгляд на солнце. Его диск, видимый лишь частями из-за деревьев и облаков, весь в пятнах и коростах, временами скрывался полностью, после чего вновь вспыхивал. Солнце сверкало, как пылающий слепой глаз, а ветер, дующий прямо с него, жег кожу и леденил кровь.

Наконец Аргустал добрался до своего собственного клочка земли, лежащего вдали от зеленого города, среди движущейся пустыни, и встретил здесь свою жену Памитар, которая для остального мира звалась Мирам. Она сидела на корточках, повернувшись спиной к ветру, а несомые им острые зерна песка секли ее косматые лодыжки. В нескольких шагах от нее один из нищих хозяйничал среди камней Аргустала.

Памитар медленно поднялась и сдвинула платок с головы.

— Тампар! — воскликнула она. Он обнял ее, спрятав лицо на ее плече. Они щебетали и кудахтали, так углубившись в это занятие, что не заметили, когда ветер стих и пустыня застыла в покое, а солнечный свет вновь обрел яркость.

Почувствовав в нем напряжение, женщина разжала объятия. По тайному знаку он отскочил от нее, пролетев почти над ее плечом, и яростно бросился вперед, опрокинув прямо в пыль притаившегося нищего.

Существо распласталось, двустороннее и бесформенное: из плеч его росли дополнительные руки, голова была волчьей, задние ноги кривые, как у гориллы; одетый в лохмотья, он, однако, не казался отталкивающим. Со смехом отряхнувшись, он закричал высоким, квохчущим голосом:

— Трое мужчин лежали пол кустом сирени, и никто не услышал, как первый сказал: «Прежде чем созреет урожай, ударит гром». Второй спит ночью с придурками. Скажи мне, как зовут третьего?

— Убирайся отсюда, безумный дед! — Убегая, старый хрыч прокричал сквозь смех свой ответ, путая слова и карабкаясь наугад сквозь дюны:

— Да ведь это Тампар, это он говорит никуда!

Аргустал и Памитар вновь повернулись друг к другу. Несмотря на яркое солнце, они внимательно разглядывали друг друга, поскольку оба забыли, когда в последний раз были вместе, таким долгим было это время и такой слабой их память. Воспоминания остались и вернулись, когда он стал их искать. Плоскость ее носа, мягкая линия ноздрей, округлость глаз и их цвет, линия губ — все это осталось в памяти, приняв тем самым ценность большую, нежели красота.

Они говорили тихо, все время переглядываясь, и постепенно в нем начало нарастать что-то вроде осколка того, что он предугадывал в темной стороне диска, поскольку лицо его любимой не было уже таким, как прежде. Вокруг ее глаз, а особенно под ними, легли тени, а тонкие морщинки расходились от уголков ее губ. А кроме того, неужели ее фигура стала более сгорбленной, чем прежде?

Когда внутреннее беспокойство стало уже слишком велико, он почувствовал необходимость рассказать Памитар обо всем, но у него не нашлось подходящих слов, чтобы это выразить, а она, казалось, его не понимала. Аргустал вскоре прекратил расспросы и, чтобы скрыть замешательство, занялся своей мозаикой.

Мозаика занимала добрую милю песчанистой местности, возвышаясь над ней на пару футов. Хотя из каждого своего путешествия Аргустал приносил не более пяти камней, их было собрано здесь много сотен тысяч, а может, и миллионов, и все старательно размещены так, что в их порядке не могло бы разобраться ни одно живое существо, даже сам Аргустал, с какого бы места оно ни смотрело. Многие камни висели в воздухе, опираясь на колышки и жердочки, однако большинство лежало на земле, где Памитар охраняла их от пыли или диких людей; среди этих лежащих камней часть размещалась обособленно, остальные образовывали густые скопления — и все по плану, который был ясен только Аргусталу, хотя и он боялся, что воспроизведение его по памяти может продлиться до следующего захода солнца. Впрочем, вопреки этим опасениям, план уже начинал вырисовываться в его мозгу; Аргустал с удивлением вспомнил извилистую трассу своего путешествия до оврага древолюдей из племени Ор и понял, что по-прежнему может размещать в общей схеме новые камни, которые принес с собой, соответственно, этой естественной гармонии.

А может, морщины на лице его жены тоже имели свое место в этой схеме?

Неужели имели какой-то смысл слова нищего старика, который кричал, что он, Аргустал, говорит никуда? И… и… до чего же страшное «и» — что должно было ему ответить? Согнувшись пополам, он схватил жену за руку и вместе с ней побежал домой, к дому на высоком безлистом дереве.

— Мой Тампар, — сказала она ему, когда вечером ни ели ужин из овощей, — хорошо, что ты вернулся в Горнило, поскольку город порос снами, как высохшее русло реки осокой, и это меня пугает.

Это встревожило его в глубине души, поскольку стиль ее высказывания, казалось, гармонировал с новоявленными морщинками на лице, поэтому, когда он спросил, что это за сны, голос его прозвучал мягче, чем он того хотел.

— Эти сны, — ответила она, странно глядя на него, — густы, как мех, так густы, что вязнут в горле, когда я хочу о них рассказать. Прошлой ночью мне снилось, что я шла по земле, выглядевшей как будто покрытой мехом до самого далекого горизонта, мехом, который разветвлялся и пускал побеги, мехом мрачного оттенка красноватой бронзы, бурости и черноты и блестящего, почти черного, синего цвета. Я пыталась превратить это странное вещество в более знакомые формы кустов и старых искривленных деревьев, но оно оставалось таким, как было, а я стала… во сне… я откуда-то знала, что стала ребенком…