Ореховый посох - Скотт Роберт - Страница 12

Молчание длилось несколько секунд, но ответа так и не последовало, и О'Рейли пришлось, стиснув зубы, снова заговорить о делах.

— Первого числа каждого месяца мы будем отчислять с вашего счета два доллара в уплату за содержание банковской ячейки. Итак, не требуется ли вам сегодня какая-то сумма наличными?

— Нет. Я приеду, когда мне понадобятся наличные, — сказал Хиггинс, повернулся и, ритмично звеня шпорами, твердым шагом вышел из банка и исчез в сгущавшейся тьме.

Управляющий банком сидел в одиночестве у себя в комнате, которую снимал над таверной Милли. Ему удалось скопить кое-что, так что деньги у него водились, но он был одинок, и, чтобы скоротать вечерок, приходилось звать Хармонов, Милли и Джейка. Женщин в Айдахо-Спрингс было пруд пруди, но большая их часть зарабатывала на жизнь проституцией, некоторые прямо здесь, у Милли. О'Рейли ни в кого не влюблялся с тех пор, как уехал с востока, и считал, что, пока с ним этого не произошло, ни к чему и дом себе строить.

Обедал он обычно внизу, в баре, но сегодня попросил Милли принести ему еду в номер, чтобы заодно спокойно почитать газету, а потом сразу лечь спать. Просматривая новости, он наткнулся на изображение какого-то исключительно злобного чудовища, которое, по слухам, бродит по шахтам близ Оро-сити.

Оро-сити. О'Рейли так и застыл, забыв о газете, где довольно скучно описывались прочие события в жизни Денвера. Что-то явно тревожило его память, что-то связанное с Оро-сити... Впрочем, вспомнил он довольно быстро. Это была история двухнедельной давности — те загадочные убийства в Эмпайр-галч. Тогда же там исчезло огромное количество серебра. Мог ли Хиггинс добраться оттуда до Айдахо-Спрингс за две недели? Возможно, он был не один. Сегодня на нем были шпоры; О'Рейли их видел собственными глазами.

Скорее всего, сам Хиггинс ехал верхом, а его партнер — или партнеры — ехал в повозке. И какой-то он был чересчур молчаливый. Болтать и не думал, хотя большинство шахтеров, стоит им выбраться хотя бы ненадолго в город — особенно те, у кого есть что положить в банк, — страшно любят поговорить, пока О'Рейли промывает и взвешивает добытый ими металл.

Господи, неужели Хиггинс и есть тот убийца? О'Рейли медленно провел пальцем по выпуклым буквам на пряжке своего ремня. Очищенное серебро. Зачем же хранить его в Колорадо? Почему не отправиться в Калифорнию, Санта-Фе или Канзас-сити? Зачем пытаться продать его прямо здесь, где это вполне может вызвать подозрения? И что сейчас хранится в ячейке 17С?

Глянув на часы, О'Рейли увидел, что уже четверть одиннадцатого. Поздно. Серебро заперто, и ключ от сейфа преспокойно висит на доске у входа в его кабинет. Он решил, что завтра утром непременно повидается с шерифом; да, завтра у него будет вполне достаточно времени, чтобы до конца разобраться в этих странных событиях. Он потер ноющее бедро и выглянул в окно, за которым валил снег. Ничего, завтра он разберется с этим Уильямом Хиггинсом.

Уже миновала полночь, когда усталая Милли Хармон подавала виски шахтерам, сгрудившимся у одного из столов, и один из них отпустил в ее адрес какую-то шутку. Она заставила себя рассмеяться, хотя шутка молодого человека не показалась ей такой уж смешной. А когда он попытался втянуть ее в разговор, она извинилась и сказала, что ей нужно на кухню. Повернувшись, чтобы уйти, она вдруг заметила Габриеля О'Рейли, все еще в костюме и при галстуке, который направлялся к входной двери.

— Габи! — окликнула она его, но он не ответил. Милли подбежала к двери и резко ее распахнула. Снег валил уже вовсю; за последние три часа нападало больше фута, а порывистый ветер придавал ночи какой-то зловещий характер. Милли машинально придержала у горла шаль, глядя вслед О'Рейли, который был уже на середине улицы.

— Габи! — На этот раз она крикнула гораздо громче, но он опять не ответил и даже не обернулся.

В полосах света, падавшего из окон таверны, крутились крупные снежные хлопья. Милли хорошо видела, что на руках у О'Рейли перчатки, но ни пальто, ни шляпы он почему-то не надел.

— Эй, погоди! Ты бы хоть пальто надел, а то вон какая метель! — крикнула она ему вслед. — Чтобы мне потом не пришлось у твоей постели сидеть, когда тебя, дурня беспечного, лихорадка свалит. Разве можно в такую ночь неодетым ходить?

Но Габриель О'Рейли по-прежнему делал вид, что совершенно ее не слышит, и вскоре исчез в темноте. Странно, думала Милли, возвращаясь в прокуренное тепло таверны, а ведь хромота-то у него вроде бы совершенно прошла, хотя он только сегодня на ногу жаловался!

РЕЧНОЙ ДВОРЕЦ

980 двоелуний назад

Теннер Уинн устало прикрыл глаза и откинул голову на обитый бархатом подголовник рабочего кресла.

«Я просто чуточку отдохну, — пообещал он пустой комнате. — Совсем немного — и снова за работу».

Давно пробило полночь, но Теннер только что спустился к себе из покоев принца Данмарка. Капитан какой-то барки случайно увидел принца, бродившего по берегу реки Эстрад, через два дня после знаменательного собрания всего августейшего семейства Грэйслип в Речном дворце. Данмарк ослеп, оглох и, судя по всему, утратил разум — но никто не знал, чьих это рук дело. Теннер, правда, догадывался, что случилось это, скорее всего, в тот же день, когда отец Данмарка упал как подрубленный, начав во время торжественного обеда произносить перед гостями приветственную речь. Смерть Маркона, как предполагали, была вызвана какой-то заразной болезнью, хотя никто, даже королевский врач, с подобным недугом никогда в жизни не сталкивался. А вот состояние здоровья молодого принца действительно вызывало у Теннера опасения, хотя и совсем иного порядка.

Данмарк Грэйслип — ныне правитель Роны Данмарк III — был обнаружен у самой кромки воды; он брел в неизвестном направлении, спотыкаясь на каждом шагу, бормоча нечто невнятное и отмахиваясь от невидимых демонов, и трудно было в этом неряшливом безумном создании признать прежнего красавца принца. И Теннеру так и не удалось отыскать никакого средства, способного исцелить Данмарка или хотя бы успокоить его душу. Королева Даная не покидала своих покоев со дня похорон. Собственно, королевскими эти похороны назвать было трудно: никакой особой пышности, никаких толп горюющего народа, пришедшего попрощаться с покойным мечтателем. Из-за слухов о неизбежной войне, упорно циркулировавших по всем Восточным землям, Теннер опасался, что похороны Маркона могут послужить слишком притягательной приманкой для тех, кто с помощью террора стремится извлечь выгоду из любого ослабления августейшего семейства.

Он очень хорошо заплатил капитану той барки и велел молчать о состоянии Данмарка, но это не помогло, как не помогло и то, что целых шестьдесят дней принц не показывался на людях. А от Данаи и вовсе не было никакого толку; она продолжала сидеть в своих покоях, сложив руки на коленях, и смотреть в окно — туда, где простиралось невидимое из дворца море. Ела она так мало, что казалось, этого недостаточно даже для того, чтобы хотя бы просто поддерживать в ней угасающую жизнь; если будет так продолжаться, вскоре она неизбежно утратит последние силы, а может, и разум. Теннер, опасаясь, что жизнь для Данаи окончательно потеряла смысл и она чрезвычайно близка к самоубийству, поставил у ее дверей охрану, но принцесса запретила кому бы то ни было входить к ней.

Теннер отлично понимал, что при сложившихся обстоятельствах ему нельзя чересчур задерживаться в Роне. Политическая стабильность в Фалкане также пошатнулась, и теперь ему, за неимением других претендентов, предстояло стать правителем страны.

Его племянник Хелмат был найден мертвым вместе с Анис Ферласа, наследницей пражского престола, и те, кто их нашел, совершенно не сомневались, что именно Анис и убила своего кузена, причем с особой жестокостью, перед этим вступив с ним в кровосмесительную связь. А затем, по всей вероятности, сама пала жертвой того же страшного недуга, который чуть раньше погубил принца Маркона. Когда были найдены тела молодых любовников, и без того шаткий мир между Фалканом и Прагой затрещал по швам. Сестра Теннера и мать Хелмата, принцесса Анария, совершила самоубийство через три дня после своего возвращения в Ориндейл. Она безумно горевала, когда в море пропал ее старший сын, Харкан, но смерть Хелмата и вовсе стала для нее непосильным ударом. И в итоге корона Фалкана перешла к Теннеру — а он подобной ответственности никогда на себя брать не хотел.