Сода-солнце (Фантастическая трилогия) - Анчаров Михаил Леонидович - Страница 35

— Молчи! — топнул ногой Содерини. — Вместо того чтобы поднять дух людей, ты нас смутил кровавым видением…

— Что такое ваша битва с пизанцами? — сказал Леонардо. — Два соседа, живущие через реку, насмерть дерутся на мосту…

— Ты стал бесполезен, Леонардо, — сказал Содерини. — Кто ты и что ты? Подумай, ученики твои бездарны… Картин твоих ничтожно мало, да и те на глазах ветшают… Машин твоих не видел почти никто — так, слухи одни… Ты даром прожил жизнь, Леонардо… Ведь ты старик, стыдись, ты бесполезен, — сказал Содерини с презрением.

И Леонардо ответил:

— Пара коней влечет телегу жизни… И каждый тянет в свою сторону… Телега делает зигзаги в поле… Я все старался направить бег коней прямо по дороге.

И Леонардо вышел.

…Лошади тихо скачут по мягкой траве в запахе мяты и укропа, который тянется со сжатых полей.

Садится солнце.

Кричат ласточки.

И колокола возвещают своим звоном прощание с Леонардо.

…Вот Леонардо сидит в саду Джиоконды, и перед ним портрет, лучше которого не бывает.

Джиоконда смотрит на Леонардо не отрываясь, и не отрываясь смотрят на него нянька Анита, ученики — Зороастро и Мельци.

— Проклятая война, — говорит Леонардо. — Она съедала все мои усилия. Все мои лучшие деянья… Правители и князья дерутся, как пауки в банке. Наемные войска бесчинствуют по стране… Надвигаются орды испанцев, и бороться с ними некому. Я уезжаю искать правителя, который бы объединил страну. Сегодня едем…

И тогда поднялась Джиоконда и сказала быстро и звонко:

— Не уезжайте. — И замолчала, и все оглянулись на нее, и тогда она заговорила, и пятна выступили у нее на щеках.

— Нет, этого не может быть… Как же это так вдруг? А мой портрет? Вы же его не окончили, Леонардо… Это преступление перед искусством.

— Искусство! — сказал Леонардо. — Искусство в том, чтобы приносить пользу! И так я поступал всю жизнь как умел. Скорей… Скорей… — сказал он, собираясь.

— Не уезжай, любимый… — тихо и отчаянно сказала Джиоконда.

И стало совсем тихо, и вес перестали шевелиться, и Леонардо повернул к ней бледное лицо:

— Что вы… сейчас сказали… Монна Лиза?… — Любимый мой… — сказала Джиоконда ясным голосом. — Как сладко говорить «любимый»…

— Что ты говоришь, безумная! — крикнула ей нянька Анита. — При людях!

— Ну вот, теперь ты знаешь, — торжествующе сказала Джиоконда. — Пусть! Все равно… Я столько времени молчала… Да, я люблю тебя… ты мои! Ты никуда теперь не уедешь!..

— Что она говорит?! Что говорит… Опомнись… ты замужем, — в страхе сказала Анита.

— Мой муж, — с презрением сказала Джиоконда. — Он меня получил за долги, когда разорился отец… Но душу за долги не получают… А я ее тебе отдала, Леонардо… Ты не посмеешь отказаться…

— Я! — воскликнул Леонардо, глядя на Джиоконду в горе и счастье. — Мне отказаться от такого дара?! Еще до встречи с тобою я тебя любил — при встрече только припомнил! Что же мне мешало сказать тебе это? О мадонна! Неужели этот мул, что купил тебя, как мешок овса?! Я угадал, что встречу тебя, — не угадал только, как это случится…

— Ты не уедешь? — сказала Джиоконда.

— Сердце мое, рвись… — сказал Леонардо.

— Ты не уедешь!

— Что же нам делать?! Скажи? Неужели, словно собакам, ухватив кость, вползать в конуру? Ведь то, что живет в моей душе, не даст, чтобы я спокойно ел и пил, когда за долги продают девчонок, когда нищие дети просят хлеба! Их тощие, немытые руки за сердце меня держат…

— Да, ты уедешь, — тихо сказала Джиоконда. — Я не угадала…

— Молчи, молчи! Не гляди так! Я тоже не стану глядеть на тебя. Давай посмотрим на портрет.

И Леонардо положил руки на спинку кресла, стоящего перед мольбертом.

— Прощай, — сказал Леонардо. — Прощай! Здесь все, что я умел… На этом холсте слиты ты и я… Смотри в глаза — узнаешь? Это мои глаза. Смотри в уста — это твоя улыбка… Я знаю, я сделал удивительную вещь. Теперь вижу… Здесь все звенит, как песня. Здесь руки умеют разговаривать… Видишь, одна рука зовет: «Не уходи!» — «Прощай, прощай!» — отвечает другая… А голоса их в складках рукавов отдаются печальным эхом…

И Леонардо опустил голову на руки, лежащие на спинке кресла.

И тогда, тяжело сглотнув комок слез, Джиоконда сказала ровным голосом:

— Возьми с собой портрет, Леонардо… Пусть он всегда будет при тебе… Где бы ты ни был… Я так хочу… И… эту шаль, — сказала она и накинула на портрет кружевную свою шаль. — Прощай, — еще сказала она.

И тут Франческо Мельци по знаку Зороастро снимает накрытый черной шалью портрет и выносит.

И тут Анита, нянька, ненавидевшая Леонардо, поднимает его голову, крестит и ведет к дверям. И Зороастро его выводит.

А Джиоконда прикрывает ладонью рот и молча плачет.

И тут входит муж.

— В чем дело? — спрашивает он. — Что случилось, Мона Лиза?

— Синьора расстроилась, потому что прекратят писать портрет, — говорит нянька в замешательстве. И выводит Джиоконду.

— Н-да… — говорит муж, — странные особы эти бабы… И плачут и хохочут — все невпопад…

Он хлопает в ладоши, входит мальчик.

— Подмети да закрывай окна в доме… — говорит синьор Джиокондо. — Свежо на улице…

…Ученый посидел молча, закрыв глаза, потом снял шлем и попросил, чтобы его выпустили.

Выкатили кресло. Отстегнули ремни. Человек взял микрофон. На верхнем этаже, как сорвавшиеся с цепи борзые, наперегонки застучали телетайпы, отпечатывая вступление.

— Вечер. Сад, — сказал человек. — Половодье цветов и листьев. На каменной скамье две женщины-, старая и молодая. Молодая поет:

ПРОШЛЫЙ ПЕРЕУЛОК

— Семина, — сказал метрдотель. — Ты бы хоть подмела у своих столиков, что ли.

— Не пойду, — сказала официантка. — Очень нужно.

— Я ее не осуждаю, — сказала подруга. — Создайте условия — тогда спрашивайте работу.

— А ты помолчи, — сказал метрдотель.

— Семина — хороший работник, — сказала подруга. — А издевательства она терпеть не обязана.

— А ты помолчи, — сказал метрдотель.

— Конечно, мы обязаны быть вежливыми, но и посетитель должен быть на высоте, — сказала подруга. — Я такого первый раз вижу… То дрыхнет, то спорит, то спит, то лается.

Приезжий как раз досматривал очередной сон в этом кафе-заповеднике, где ничего не изменилось за столько лет. Он так и заснул, привалившись щекой к столику. Пьяница? Нет. Он и не пил ничего. Семина знала это точно. Больной, может быть? Вряд ли. Валентина Николаевна относилась к нему как к здоровому. А это все! Валентина Николаевна умница, зря ничего не делает. Вот и сейчас сидит тихонечко и ждет, когда этот хмырь проснется.

Официантка Семина застыла. Ей показалось вдруг, что она видит сон, который снится приезжему.

… - Дворник… — недовольно сказал приезжий. — Что эго за работа для вас, ей-богу… Образованный человек работает дворником.

— Я не образованный, — сказал дворник (вжик… вжик… метла), — я интеллигентный.

И запел:

— Я от тебя дурею, — сказал приезжий.

— Одуреешь тут… — ответил дворник.

— Как называется этот переулок?

— Прошлый… Называется «Прошлый переулок».

— Странное название.

— Ничего странного, — сказал дворник. — Единственный переулок, где сохранилась булыжная мостовая. Музей-заповедник под открытым небом. Сейчас это модно. Здесь живут всякие знаменитости.

— Иду, Валентина Николаевна, иду! — сказала официантка Семина и побежала принимать заказ у знаменитой артистки.