Стражи цитадели - Каляева Н. - Страница 89

Пока печать застывала, мои крики стихли до стонов. Я потерял свой Путь. Я не мог больше наслаждаться каждым мигом, потому что не различал всех оттенков пламени, только его блеск. Я не видел чудесных лабиринтов в толще гранита, на который капали мои слезы, только холодную плиту. Я не чувствовал воздуха на голой коже и всех тех мест, куда он просачивался и которых касался, только холод, жар и боль. Слова «смерть» и «жестокость» отныне не могли вместить иного, более широкого смысла, поскольку способность принимать их в себя и смотреть со стороны была отнята у меня. Ни капли. Никогда больше. Лучше… лучше бы они отняли у меня разум, сделали из меня жестокого негодяя — тогда бы я не понимал, чего лишился!..

Не помню, когда они сняли с моих рук обычные оковы и заменили их широкими, плотно сидящими полосами того же темного металла, и их тоже запаяв. Когда ты погружен в предельное отчаяние, никакие боль или унижения не смогут сделать тебе хуже. Убрав путы с ног, они дали мне серую тунику, чтобы прикрыть наготу, прикрепили к ошейнику цепь и отвели в загон для рабов. Оттуда уже убрали трупы и калек и насыпали чистой соломы. У всех оставшихся были короткие стрижки, серые туники и ошейники. И, подобно каждому из них, я погрузился в себя перед лицом горестной ночи.

ГЛАВА 32

Утро. Солнце едва успело подняться, а в загоне уже стояла духота. Мы, кто сидел в этой клетке, не могли даже поднять глаз друг на друга — не из-за каких-нибудь чар, нет. Из-за того, что, взглянув, мы бы осознали реальность того, что сделали с нами. Быть так искалеченным — это невыразимое осквернение, невообразимый ужас.

Шаг назад. Осмотрись. Запоминай все, что только можно запомнить. Ты не одинок…

Глупо. Конечно же, я одинок. Ошейник отделил меня от жизни, от моего народа, от всех, кого я знал, и от всего, чем я когда-либо был.

Ты не одинок. Есть и другие. Смотри и запоминай.

Мысли и предположения в моей голове метались в безумии, словно у меня все еще было сердце или разум, чтобы беспокоиться о чем-то. Безумие обгрызало меня с краев.

Слушай… снаружи клетки… почему нас бросили так надолго?

— Их кормить-то надо? — спросил кто-то снаружи клетки. — Если нет, зря их в такую даль тащили. Мы полночи с ними провозились.

— У меня нет никаких приказов.

— Кто-то же должен знать!

— Принеси мне приказ, тогда я их накормлю. Но не раньше.

Меня так и подмывало крикнуть им, чтобы не утруждали себя нашей кормежкой, но вместо этого я прижался лбом к решетке и попытался заглянуть между прутьями. Безнадежно. Слишком узкий обзор. Плотно утрамбованная земля, бесконечное мельтешение, лошади — я чувствовал их запах. Сотни марширующих ног — солдатская муштра…

— Ты про Гернальда что-нибудь слышал?

— Да. В ванне, они сказали.

— Он же тут пробыл-то всего месяц.

— Видать, съел что-то не то.

— За новеньким уже послали…

Собеседники отошли, разговор перестал быть слышен. Почему от их слов меня пробрало таким отчаянием?

Долетали и другие бессмысленные обрывки разговоров. Командные окрики. Бурная деятельность. Должно быть, Сен Истар первым попал под удар зидов, но окажется явно не последним. Они готовили отнюдь не мелкие отряды налетчиков.

«Авонар, о Авонар, будь бдителен!»

Должно быть, я задремал на жаре, потому что, когда дверь в клетку распахнулась и охранник заорал: «Встать, ленивые свиньи!» — тени уже значительно сместились. Поначалу я не собирался подчиняться, но в первый же день нашего плена зиды показали, что будет означать малейшее неповиновение — смерть другого пленника. Не моргнув глазом, они превращали тебя в убийцу. И не имело значения, что несчастный, скорее всего, поблагодарил бы меня за собственную смерть. Я не мог этого сделать. Так что я встал в очередь вместе с остальными.

Четверо вооруженных стражников ждали на выходе.

— Этого на рудники… в дом… на ферму…

Они сортировали нас.

Я был первым, кого определили как «раба для тренировок» и втолкнули обратно в загон. Наверное, ошейники были помечены нашим назначением. Когда был отобран следующий раб для тренировок, я увидел на темном металле его ошейника изображение меча и предположил, что на моем стояло такое же. Я чуть было не потянулся, чтобы ощупать его, но не смог заставить себя прикоснуться к этой вещи.

Троих из нас назначили рабами для тренировок. Как только распределение было закончено и наших бывших спутников увели, нас снова отвели в здание и выстроили перед бледным мужчиной с узким породистым лицом. Он сидел за широким столом в пустой душной комнате без окон, по обе стороны от него стояло по тяжеловооруженному зиду.

— Только трое из этой партии?

— Да, господин надсмотрщик, — ответил зид, приведший нас.

— Насколько мне известно, у нас только на этой неделе ушло в расход трое тренировочных рабов. Придется работать лучше.

— Завтра должна прийти еще одна партия.

— Ладно, давай-ка взглянем на этих.

Офицер-зид встал из-за стола и медленно обошел вокруг нас, тыкая в каждого рукоятью кнута. Затем остановился перед нами.

— Итак, друзья мои дар'нети. Вас выбрали для того, чтобы сделать ваших врагов непобедимыми. Время вашей смерти зависит от вашего прилежания — и послушания. Вам предстоит сражаться на пределе своих способностей, даже если это будет означать смерть одного из наших воинов.

Он хлопнул свернутым кнутом по ладони.

— Так как вы должны сражаться в полную силу, мы не можем связывать вас теми же средствами принуждения, что и других рабов. Но у нас есть и возможность предотвратить злоупотребление данной вам свободой. Пока в вас нет нужды, вы будете находиться в загоне, и сейчас я покажу, что я имел в виду. Ты, — он указал на меня рукоятью кнута, — на колени!

Я повиновался. Нехотя. Но все же сделал это.

— Когда раб опускается на колени, он должен вытягивать руки. Десять плетей, если забудешь в следующий раз так сделать.

Он подошел довольно близко, я чувствовал терпкий запах его пота.

— А теперь повали меня на землю.

Я непонимающе взглянул на него снизу вверх, и он плюнул мне в лицо.

— Ты что, глухой? Подчиняйся, иначе один из твоих приятелей лишится головы. Повали меня.

С нехорошим предчувствием я потянулся дернуть его под колени, дав слишком много воли своей злости. Но не успел я дотронуться до него, как он коснулся пальцем моего ошейника. Жгучие судороги пробежали по моим мышцам, по груди, рукам, ногам… повсюду. Ошейник сжал мое горло так, что я не мог вздохнуть. Когда зид убрал руку, я скорчился, задыхаясь и трясясь, съежился на полу бездумным узлом плоти.

Зид вернулся на прежнее место.

— Синнегар будет за вами присматривать. Он объяснит вам, как вы будете есть, спать, мыться и тренироваться. Заговорите без разрешения — и вам отрежут языки. Вы больше не распоряжаетесь своей жизнью, не делаете ничего, кроме того, что от вас требуем мы, и так будет до вашей смерти.

Весь оставшийся день Синнегар, низенький, плотный зид с рыжеватыми волосами и отвратительным шрамом на левой щеке, гонял нас с разными упражнениями. Мы бегали, прыгали, показывали, как владеем шестом и луком, он заставлял нас сражаться друг с другом разнообразными клинками, биться врукопашную; условие было только одно: не причинять друг другу вреда. Мы занимались в залитом солнцем огороженном загоне, но нам разрешено было окунаться в бочонок с водой так часто, как потребуется, и до отвала объедаться серым хлебом.

Один из моих товарищей был костлявым юнцом лет двадцати. Он был неплохим бойцом — точным и быстрым в движениях, знающим немало атак и защит, но не имел ни малейшего понятия о тактике и совсем никакой выносливости. После второго нашего боя он задыхался и еле передвигал ноги. Восемь дней в пустыне и ужас ошейников, разумеется, подкосили всех нас. Я и сам рано почувствовал тяжесть в руках. И ноги были в отвратительном состоянии — изодранные, они кровоточили все время, пока мы тренировались.