Стражи цитадели - Каляева Н. - Страница 94

Кровь захолодела у меня в жилах. Никто не должен уходить из жизни таким вот образом. Я сама чуть не докатилась до такого, когда жила в Данфарри, уверенная, что потеряла все, и привычка была единственной причиной, чтобы вставать каждое утро. В тот раз немой, отчаявшийся незнакомец, скорчившийся у моих ног, заставил меня вернуться к жизни. Одинокая смерть Гэм растормошила меня прежде, чем мне пришлось бы совершать заново то долгое путешествие. Если я и умру, то пусть хотя бы ради чего-то. И в следующий раз, когда Каргета велела Зои послать кого-нибудь в Серый дом, я, вместо того чтобы стоять тихо и угрюмо, как остальные, высказалась:

— Думаю, туда должна пойти Зои.

Швеи в изумлении вытаращились на меня. Я переступила с ноги на ногу и вытерла рукавом бровь, зачесавшуюся от пота.

— Она всегда посылает других, а сама никогда не ходит. Так нечестно. На прошлой неделе Диа получила там пинка, Лан побили, когда она уронила свою корзину в доме лордов, хотя ее туда послала ваша милость. Зато Зои ни разу в переделку не попадала, а все потому, что она никуда не ходит.

— Как тебя зовут? — спросила Каргета, недоверчиво уставившись на меня.

— Эдда, ваша милость. — Я потупила взгляд.

— Ах да… Эдда. Та, которая слишком много болтает. Мне кажется, ты опять наболтала слишком много. Теперь все сделанное этой группой ты будешь доставлять сама, а еще приносить нитки, кожу и материю со складов. Ты меня слышала?

— Но, ваша милость…

— Еще одно слово, и я заставлю тебя молчать год! — Ее палец, указывающий на бирку в моем ухе, был тонким и узловатым, словно дубовый прут.

Я опустилась на колено и закрыла лицо руками, чтобы она не заметила моего облегчения и… удовлетворения.

Хмурясь и ворча, я выходила по три-четыре раза за день: по жаре, в пыли, таща тяжелую поклажу, становясь мишенью для оскорбительных выходок со стороны зидов-воинов и управляющих. На четвертый день меня послали на кухни Серого дома.

Я бросила свой шершавый тюк с хозяйственными мешками на деревянный ларь, куда показала кухонная крепостная. Свернув мешки каждый по отдельности и сложив их, как мне было сказано, я прошлась по жаркой кухне. Крепостная помешивала в котле жидкую желтоватую похлебку, от которой пахло капустой, пока другая женщина кидала туда куски лука.

Я понюхала котелок.

— Вы это для молодого господина готовите? — поинтересовалась я. — Вот уж не думала, что кто-то настолько важный станет, есть то же, что и мы.

Беззубая женщина, мешавшая в котелке, воззрилась на меня, словно я спросила, не на луне ли она живет.

— Молодой господин ест только то, что хорошо для их милостей, а не варево для крепостных. Да и нет его здесь, чтобы что-то есть.

— Я слыхала, что он уже вернулся, дня два назад, — ответила я.

Никто даже не удивился моему невежеству.

— Это тебе, девочка, неправду сказали. Он давным-давно уехал с их милостями.

Вторая женщина вытерла потное лицо передником и начала месить вязкое серое тесто.

Я подобрала с пола обрезок лука и принялась его грызть.

— А куда они отправились? Когда люди из нашего лагеря уходили, никто назад не возвращался. Мне никто никогда не объяснял, куда все деваются, когда уходят.

— Ты что, совсем глупая, детка? Ты что, не слышала о военных лагерях в пустыне? Все их милости туда ездят, и молодой господин тоже. А крепостные отправляются туда, куда хозяева прикажут. Не забивай-ка этим свою тупую голову.

— Я такая невежда. Никогда бы не подумала, что господин, такой важный и такой молодой, может отправиться в военный лагерь. Я думала, это для тех милостей, что попроще. Значит, думается мне, этот мальчик был не такой уж и важный, раз ему пришлось покинуть этот прекрасный дом и отправиться туда. Он что, чем-то прогневал великих лордов?

— Это дело господ, а не прислуги. Тебе-то что?

— Я тут новенькая, и… Не надо бы мне этого говорить, — я понизила голос до шепота, — но я так боюсь лордов и тех, кто носит их знаки. В нашем лагере про них всякую жуть рассказывали. Я подумала, что, если молодой господин, у которого есть их знак, больше сюда не вернется, мне будет не так страшно приходить в Серый дом, когда мне велят.

— Это правильно — бояться тех, кто повыше, — ответила женщина, помешивая суп. — Не знаю, вернется ли молодой господин из лагеря, но может и вернуться. Пути их милостей предсказать нельзя.

Тут вошел зид-надсмотрщик и прогнал меня обратно в швейную мастерскую.

Необходимость придумать способ отыскать Герика в военном лагере в пустыне обескураживала. Я слышала упоминания, по меньшей мере, о двенадцати разных штабах — что могло быть лишь малой частью правды или же преувеличивать ее. И я и понятия не имела, куда именно он направился. Единственным источником информации, что приходил мне на ум, был Сефаро, управляющий Серого дома.

К несчастью, туда меня посылали редко. Большая часть моих поручений касалась казарм охраны — доставка туник, штанов и прочей одежды для простых воинов-зидов, живущих в крепости. Еще мне приходилось ходить в дубильни и мастерские кожевников, к прядильщикам — забрать нитки, или ткачам — за тяжелыми рулонами материи. Изредка Каргета посылала меня со свертками тряпья или серыми туниками в мрачные грязные рабские бараки, которые располагались за казармами и кузней. Несколько раз меня посылали в дом лордов. Вне зависимости от того, насколько ярко сияло солнце, свет внутри этих темных стен всегда был словно за час до заката, когда из сумрака выделяются лишь еле заметные намеки на другие цвета. Воздух там казался слишком густым для дыхания.

После недель разочарования меня, наконец, послали в Серый дом с указанием разыскать Сефаро. Я застала его в кладовой, сидящим в одиночестве за простым деревянным столом и работающим с книгами. Судя по виду, он был крайне занят и отметил мой приход лишь легким кивком вместо обычной улыбки.

— Ее милость Каргета предполагает, что Серому дому могут быть нужны наши услуги.

Я передала ему жетон от Каргеты, позволяющий говорить.

Сефаро вздохнул и повертел в пальцах маленький деревянный диск.

— Знамена. Надо будет сделать знамена.

— Знамена молодого господина? — Огонь просыпающейся жизни пробежал по моему телу.

— Он возвращается через седмицу, и мы должны повесить новые знамена к его прибытию. Я покажу символы, которые нужно там разместить.

Рука управляющего дрожала, когда он вынул перо и бумагу и начал набрасывать рисунок.

— Вам нехорошо, Сефаро? — спросила я.

Тревога о добром рабе сдержала ликование моего духа.

Он покачал головой и продолжил рисовать, сжимая перо, словно это был кинжал.

Я пришла, готовая засыпать его вопросами, как сад засыпают семенами, чтобы бережно собрать урожай ответов, которые мне было необходимо знать. Но беспокойство Сефаро намекало, что сегодня был неподходящий день для хитростей. Так что я сделала шаг к доверию.

— Из всех, кого я видела в этом месте, Сефаро, вы единственный, кто казался невосприимчивым к здешним ужасам. Что же изменилось?

Его рука застыла, и, миг спустя, он поднял взгляд от рисунка.

— Кто вы, Эдда? — Его голос был очень тих. — Каждый раз, когда мы встречались, я задумывался об этом, лишь затем, чтобы в следующий же миг обозвать себя дураком. Кто из крепостных додумался бы сказать мне о раненом ребенке? И теперь…

Я села на деревянный стул напротив и заговорила шепотом:

— Кто я — не имеет значения. Но я знаю о Пути, и мне горько видеть, как тех, кто есть сама жизнь, держат в плену в этой цитадели смерти.

Его сощуренные глаза широко распахнулись.

— Огонь небесный… Кто из крепостных может знать о Пути?

— Скажем так, я более любопытна, чем это принято в Се Урот… То, что вас тревожит, связано с возвращением молодого господина? Он жестоко с вами обращается?

— Он не жесток. По крайней мере, до поездки в пустыню не был таким. Бездумным — иногда. Он очень молод, но стремится стать взрослым. Но троих его наставников, а все они были зидами высоких рангов, сегодня убили. Мне было приказано закончить проверку имущества и отчетов до его возвращения. Это меня и тревожит.