Королев: факты и мифы - Голованов Ярослав - Страница 176

Многокилометровые переезды и кувыркания в сугробах кончились тем, что Королев сильно простудился. Болело горло, температура поднялась до 38,8.

Местные военные эскулапы придумали свой экспресс-метод лечения подобных недугов: ставили банку, а под банку кололи антибиотики. Больно, но Королев терпел. Совсем больным он был на втором старте 18 марта, а на следующий день астраханским поездом уехал в Москву: хотелось поскорее доложить о победе.

Устинов встретил его мрачным, осунувшимся. Он очень болезненно, как большую личную утрату, переживал смерть Сталина. Выслушав доклад Королева, сказал несвойственным ему вялым голосом:

– Ну, что ж, поздравляю... Но праздновать победу рано. Это только начало. Мы должны убедиться, что она будет устойчиво летать на тысячу двести километров.

– Она будет летать на тысячу двести километров, – хриплым от ангины голосом сказал Королев.

– Это мы с вами знаем, что будет, – примирительно сказал Устинов. – А надо, чтобы и там знали, – он ткнул пальцем в потолок. Он не сказал, кто конкретно должен знать «там», а может быть, и сам не знал: и месяца не прошло после смерти Сталина, всем «там» было не до ракеты.

Королев вернулся на полигон. С энтузиазмом невероятным включился в работу по подготовке пуска на полную дальность. 2 апреля Р-5 сдавала этот главный, «выпускной» экзамен. «Несомненно, что сегодняшний день и именно этот опыт – это крупный серьезный шаг вперед в нашей технике, – пишет он в письме. – К сожалению, окончательных результатов пока нет, ибо расстояние столь велико, что быстро получить данные нельзя. Кроме того, там на месте настолько дикая пустыня, что нет никаких средств для быстрого передвижения. Наш народ оттуда очень жалуется на невыносимые условия. А так, как говорится, в целом все очень хорошо. Сил и нервов затрачено было очень много, хотя все уже становится относительно знакомым и привычным и потому все было несколько спокойнее».

Однако радовался Королев рано. Вести из далекой казахской степи подтверждали, что если «пятерка» и сдала экзамен, то только на «тройку»: отклонение от цели было очень большим. Скудость сведений мешала провести объективный анализ – что это: случай или принципиальный дефект? Двое суток без сна Королев, Черток, Рязанский, Пилюгин сидели, разбирались, искали. 8 апреля пуск повторили. «Как будто все в норме, а результата все нет. Наоборот, все плохо», – записывает Королев.

Но его удручали не только неудачи – неудачи и раньше бывали. Более самой неудачи удручало его отношение к ним отдельных людей. «Как все быстро меняется, – пишет он, – когда все хорошо, то все (и наши из MB140, и А.Г.141, и компания особенно) страшно милы, а сейчас – так сухо и плохо. А ведь, казалось бы, в трудную минуту именно и нужна поддержка, хотя бы моральная, и помощь. Ну, да и без них разберемся, но неприятно».

Разбирались долго. В конце концов, после многочасовых споров, отбросив все маловероятные варианты, пришли к выводу, что «собака зарыта» в нерасчетных колебаниях рулевых машинок, на которые, вероятно, накладывались изгибные колебания самой ракеты. Матерь божья! В 1933-м, когда пускали в Нахабине ракету Тихонравова, одна была забота, чтобы клапан не замерз, а теперь Пилюгин сидит, сопит, беззвучно ворочает во рту языком, пишет, через плечо заглянешь – черно от формул, а он лапищей своей толстопалой бумагу скомкает и под стол. Королев звонил Келдышу, в подобных делах виртуозу, звал его на помощь. Мстислав Всеволодович, когда хотел, умел конструировать разговор из литой резины – и вроде бы мягко, и в то же время упруго, ты ее сгибаешь, а она снова выпрямляется. Королев понял, что вникать в их болячки и искать для них лекарств Келдыш не хочет. Королев разозлился. Ошибки он мог простить, а равнодушия к своим делам не прощал никому. Но быстро понял, что злость его в данном случае бессильна, недееспособна и злиться глупо. И еще понял, что очень устал. Так устал, что даже есть не хочется, хотя он не обедал уже несколько дней, все так, на бегу. Пошел в свою комнату, лег, мгновенно заснул и проспал шесть часов кряду, чего не было, наверное, уже недели две...

17 апреля Сергей Павлович пишет Нине Ивановне: «Мы начинаем все сначала. Страшно нервозная обстановка. Держусь изо всех сил, но нервы не держат. Команда работает самоотверженно. Жаль людей, ведь их силы тоже на пределе. Сейчас ловили в моей комнате фалангу, но она, подлая, убежала в щель. Соседство весьма малоприятное. Ну да это – лирическое отступление от наших трудовых будней. Через час едем начинать все сначала».

«24 апреля. Снова провалились неизвестно куда. Ничего не могу понять. Все в норме, но авария налицо. Так обидно чувствовать свое бессилие. Что-то не нашли до сих пор».

«27 апреля. Сегодня говорил с Д.Ф.142 Тон его совершенно ледяной. Как это все знакомо. Который уже раз мы все это переживаем. А нам сейчас нужны лишь силы и время».

У него не было ни того, ни другого: заставить людей работать на Первомайские праздники он не мог – это было бы слишком несправедливо. Королев знал, что, когда долго ловишь истину, а она не дается, все время ускользает, надо на некоторое время оставить ее в покое, продемонстрировать свое якобы равнодушие и, усыпив таким способом ее бдительность на некоторое время, затем быстро и ловко ее поймать.

– Отдыхать надо, – сказал он Пилюгину.

– В Москву ехать сил нет, – ответил Николай Алексеевич. – У меня идея. Давай махнем в Сталинград и вызовем туда наших жен, а?

Королеву идея понравилась. И начальству спокойнее, если ты не в Москве, а где-то поблизости. К ним хотел присоединиться Виктор Кузнецов, гироскопист, но оказалось, что жена его больна, и решили ехать вдвоем. Королев написал домой письмо, просил Нину приехать в Сталинград, позвонил в министерство, чтобы из Москвы связались с заводом «Баррикады», предупредили об их приезде. Зная по Кап.Яру уровень сервиса в Министерстве вооружения, предупреждал жену: «Только прошу учесть, что хороших условий в Ст-де, очевидно, не будет, но ведь мы побудем вместе, посмотрим этот великий город, съездим на Волго-Дон, правда? Ты же не побоишься всех неудобств, правда? Я очень хочу тебя, моя родная, повидать хоть эти 3 денечка (4-го мы должны быть на месте)».

Приехали они с Пилюгиным загодя и отправились по адресу, который продиктовали из Москвы. Невзрачный безликий дом напоминал студенческую общагу и, в общем-то, таковым и оказался, когда заспанная кастелянша ввела их в большую светлую комнату со свежевыбеленным потолком, с которого свисали две сиротские лампочки без плафонов (не говоря об абажурах), со стенами, скорее вымазанными, чем покрашенными на высоту человеческого роста масляной краской цвета навозной жижи и десятком узких железных коек под суконными одеялами, стоявших в казарменном строю.

Пилюгин взглянул на Королева и понял, что дело плохо: над общежитием завода «Баррикады», над самим заводом и городом Сталинградом в целом нависла угроза немедленного и полного физического уничтожения.

– Где у вас телефон? – чуть слышно спросил Королев, уперев подбородок в грудь.

Был канун праздника, и Сергею Павловичу пришлось потратить довольно много времени, прежде чем он дозвонился до директора завода Романа Анисимовича Туркова и предложил ему тотчас явиться во вверенное ему заводское общежитие. Пилюгин слушал этот разговор и думал, что, формально говоря, директор огромного оборонного завода имеет полное право совершенно спокойно послать их к чертовой матери, но Королев говорил так, таким тоном, что сделать это было невозможно. Уже первые две-три фразы словесной атаки Королева приводили противника в полное замешательство и обращали в бегство. Чтобы послать его к черту, т.е. перейти в контрнаступление, надо было хоть на секунду его остановить, а Королев не давал это сделать, резко и решительно подавляя всякие очаги сопротивления в виде робких оправдательных реплик.