Поэты и цари - Новодворская Валерия Ильинична - Страница 77

«Неправда,

я еще могу-с —

хе! —

выбряцав шпоры в горящей мазурке,

выкрутить русый ус!»

Звонок.

Что вы,

мама?

Белая, белая, как на гробе глазет.

«Оставьте!

О нем это,

об убитом, телеграмма.

Ах, закройте,

закройте глаза газет!»

1914

РОССИИ

Вот иду я,

заморский страус,

в перьях строф, размеров и рифм.

Спрятать голову, глупый, стараюсь,

в оперенье звенящее врыв.

Я не твой, снеговая уродина.

Глубже

в перья, душа, уложись!

И иная окажется родина,

вижу —

выжжена южная жизнь.

Остров зноя.

В пальмы овазился.

«Эй,

дорогу!»

Выдумку мнут.

И опять

до другого оазиса

вью следы песками минут.

Иные жмутся —

уйти б,

не кусается ль? —

Иные изогнуты в низкую лесть.

«Мама,

а мама,

несет он яйца?» —

«Не знаю, душечка.

Должен бы несть».

Ржут этажия.

Улицы пялятся.

Обдают водой холода.

Весь истыканный в дымы и в пальцы,

переваливаю года.

Что ж, бери меня хваткой мерзкой!

Бритвой ветра перья обрей.

Пусть исчезну,

чужой и заморский,

под неистовства всех декабрей.

1916

ХОРОШЕЕ ОТНОШЕНИЕ К ЛОШАДЯМ

Били копыта.

Пели будто:

– Гриб.

Грабь.

Гроб.

Груб. —

Ветром опита,

льдом обута,

улица скользила.

Лошадь на круп

грохнулась,

и сразу

за зевакой зевака,

штаны пришедшие Кузнецким клёшить,

сгрудились,

смех зазвенел и зазвякал:

– Лошадь упала!

– Упала лошадь! —

Смеялся Кузнецкий.

Лишь один я

голос свой не вмешивал в вой ему.

Подошел

и вижу

глаза лошадиные…

Улица опрокинулась,

течет по-своему…

Подошел и вижу —

за каплищей каплища

по морде катится,

прячется в шерсти…

И какая-то общая

звериная тоска

плеща вылилась из меня

и расплылась в шелесте.

«Лошадь, не надо.

Лошадь, слушайте —

чего вы думаете, что вы их плоше?

Деточка,

все мы немножко лошади,

каждый из нас по-своему лошадь».

Может быть,

– старая —

и не нуждалась в няньке,

может быть, и мысль ей моя казалась пошла,

только

лошадь

рванулась,

встала на ноги,

ржанула

и пошла.

Хвостом помахивала.

Рыжий ребенок.

Пришла веселая,

стала в стойло.

И все ей казалось —

она жеребенок,

и стоило жить,

и работать стоило.

1918

ПАРУС! СЛОМАЛИ ПАРУС!

Валентин Катаев лежит недалеко от стен нашего Храма в славном тенистом уголке. В своей жемчужине, в лучшей повести «Белеет парус одинокий», он сам описал могилу, которую ему хотелось бы иметь.

Мы ему ее предоставили за бесспорный талант детского писателя и за достижения лучшего (первого и последнего «мовиста») создателя классных исторических эссе для взрослых уже в безопасные 60—80-е годы. К тому же циник, жуир и бонвиван Валя Катаев вкусно жил, сладко ел и спал, служил большевикам, ездил на ту роковую экскурсию на Беломорканал с гидом Горьким и потом засветился в той жуткой книге отзывов, в красивеньком рекламном проспекте о канале с человеческими черепами на дне. Но доносчиком и катом он не был. Поэтому Храм сверкает золотыми куполами и крестами совсем недалеко. Чугунная ограда, печальный темный кипарис, опустивший крылья мраморный ангел, лабрадоровый склеп. Ползают кладбищенские улитки, лаврики-павлики, стирая позолоту с мраморной надгробной доски. Золотыми буквами на ней написано: «Здесь лежит Валентин Катаев, он же Петя Бачей, брат Павлика (Евгения Петрова), друг Гаврика Черноиваненко. Да будет мир его праху».

За его загробную жизнь я не беспокоюсь. У чертей тоже есть дети, чертенята. Вряд ли черти откажут себе в удовольствии почитать чертенятам вслух «Белеет парус одинокий» и «сказочки» Катаева. А за это выделят теплое местечко, обильный рацион: копченую скумбрию, так любимую Петей Бачеем, а заодно и шоколадку с передвижной картинкой, бублик (горячий, с ледяным сливочным маслом), клубничное варенье, коробочку монпансье «Жорж Борман», шкалик из тонкого голубого стекла и жареные бычки. Одесситы должны пользоваться у веселых чертей режимом наибольшего благоприятствования. Надеюсь, в аду есть свой Большой фонтан, своя Молдаванка, своя Пересыпь, свои Ришельевская и Маразлиевская. Певец и биограф Одессы, Валентин Катаев заслуживает, чтобы у ног его плескалось голубое море, у стены ждал подержанный велосипед, а в авоське лежали превосходные сухие тараньки.

Шаланды, полные кефали

Валентин Катаев сам написал свою биографию, правда, с большими дырами, как будто ее мыши ели. Ведь писал он уже при советской власти, а при ней о некоторых этапах жизненного пути лучше было умолчать, зашифровывая их под биографии и приключения знакомых, знакомых знакомых и незнакомых незнакомых. А врать он умел как бог. Вообще-то хороший писатель должен уметь врать. Враль не всегда беллетрист, но беллетрист – всегда враль. Поэтому жизненный путь писателя вымощен его произведениями, и мы пойдем по ним, как по тропинке. Отметим только одно, необычное. Катаев был слишком материалист, циник и поклонник всего земного, чтобы влюбляться. Он, как средневековые теологи, отрицал для женщин право на бессмертную душу, а заодно сомневался в наличии таковой у мужчин. Дома будет сидеть скромная жена, как бы стиральная машина, кухарка и нянька в одном лице, а мимолетные романы никому не запомнились, потому что имели чисто плотскую направленность, без всякого идеализма. Он слишком любил себя, эпикуреец, гедонист и эгоист. Детьми побочными тоже не интересовался и не проверял, сколько их, как и чем живут и где пребывают. У Катаева много юмора, но он и в жизни очень много «юморил», а любовь и семья – дело серьезное. Женитьбу он считал чисто экономическим проектом. Итак, детство. «Белеет парус одинокий» (1936), «Электрическая машина», «Хуторок в степи» (1956). A как долго он жил, продаваясь весело и со вкусом, не волнуясь за других! С января 1897-го до апреля 1986-го. 89 лет, почти застал перестройку. Еще немного, и стала бы доступной его любимая «заграница». Но не срослось. Родился Валюша в семье учителя епархиального училища. А дед был генерал. Учился в гимназии, знал, что такое настоящий интеллигент, и изобразил таковым своего отца: толстовец, честный идеалист, книжник, противник антисемитизма. Якобы прочел лекцию о Толстом после его смерти и был уволен, ушел в отставку. Это мечты, на самом деле у папы все было о’кей. Родители были в шоколаде. Отец очень неодобрительно относился к политике, левым, революционерам. И Валя в отличие от книжного Пети не дружил с рабочими и бедняками, не ходил на маевки, а еще в 12 лет был за Веру, Царя и Отечество, да и по взглядам совпадал с «Союзом русского народа». Это потом он задним числом напишет жуткий пассаж о погромах и о том, что взять из разгромленной еврейской лавочки пряник или раздавленную коробку папирос – значит запятнать себя на всю жизнь. А в 13 лет Валя публикует в «Одесском вестнике», газете местного СРН, такие вот дикие стихи: «И племя Иуды не дремлет, шатает основы твои, народному стону не внемлет и чтит лишь законы свои. Так что ж! Неужели же силы, чтоб снять этот тягостный гнет, чтоб сгинули все юдофилы, Россия в себе не найдет?» И родители из дома не выгнали. А должны были бы. И к 1905 году Валя отнесся без всякого восторга, и с боевиками он не знакомился, и патроны им не носил. Играл в «ушки» (пуговицы), хватал двойки. Покупал леденечных петухов на палочке, отдыхал с отцом и братом в «экономии» на лимане (что-то вроде дачного маленького пансионата), зубрил латынь и греческий. И фотографировал памятью и зрением богатый, мокрый, соленый одесский Привоз, его рыбный ряд и мадам Стороженко, этот бессмертный тип орсократии, погромщицы, хабалки, базарной бабы, богачихи и хамки. Я вам не скажу за всю Одессу, но остались яркие цветные фото: как ловить бычков на перемет, как нырять за морскими коньками, какие дивные учебные принадлежности были в 1905-м у гимназистов, и какие это восхитительные создания – гимназистки с локонами и с салатовыми бантами в косах. Катаев – это фламандский натюрморт, полотна Снайдерса, Мурильо, наших передвижников из наименее жалостных. Волшебный реализм, яркие, аппетитные жанровые зарисовки (чего стоит только одно его описание виноградников и тонких различий между чаусом и дамскими пальчиками, мускатом и шашлой!), жизнь, просто жизнь, без всякой идеологии, интересная, манящая, вкусная жизнь – в этом Катаев, и это останется с ним до смерти. Отец, Василий Петрович, этот самый классический интеллигент, повез сыновей за границу. И мы получаем яркие, как всегда, наивно-детские впечатления от шоколадно-молочной Швейцарии, Греции с Пиреем и Акрополем (и чудной бараниной под греческим соусом), жаркой Италии, где надо все время есть восточные сладости и пить прохладительные напитки, а мороженое – ледяная стружка, политая пронзительно-зеленым сиропом. Про письмо Ленину от одесских рабочих и рыбаков, про матроса с «Потемкина» Родиона Жукова и конспиративную квартиру у дяди Гаврика Терентия на Ближних Мельницах – это враки, вполне детективные, романтические и лишенные политического элемента, потому что маленький Петя Бачей (Валя Катаев) в политике ничего не понимал, да и взрослый Валентин Петрович тоже не хотел понимать. Просто плыл по течению, а текла река жизни по советскому руслу. Ну вот он и поплыл. Отметим только одно: маленький Петя-Валя страшно завидовал богатым. Не ненавидел, нет. Завидовал до чертиков тем, кто ездит в первом классе на пароходике «Очаков» или на большом корабле от Одессы до Неаполя и Афин. Тем, кто получает за обедом сладкое, даже (о!) мороженое, а не просто сыр и фрукты, как семья скромного учителя Бачея во втором классе. Тем, кто ест паюсную икру, ветчину фрикандо, ездит на извозчике, имеет велосипед и ружье монтекристо. По нынешним временам Бачеи жили хорошо: горничная и кухарка Дуня, пять комнат, гимназия, путешествия – и все на жалованье одного отца! Но в начале века у некоторых счастливцев были свои лошади, особняки, лакеи и этот самый первый класс. Вот вам и объяснение романа Вали с большевиками: он хотел ехать первым классом, и не на Соловки. А потом началась война, и кончилось детство.