Укрощенная любовью - Монтегю Жанна - Страница 22

Брат поднял бокал:

– За твое счастье, моя дорогая сестричка! Увидев мрачное и напряженное выражение ее лица, он успокаивающе обнял ее, добавив:

– Не расстраивайся так! Он не такой уж плохой парень, ты же знаешь. Наоборот, лучше многих. Хороший, веселый, настоящий друг… Эй, что такое?

Беренис нетерпеливо оттолкнула его, свирепо взглянув на них обоих:

– Конечно, не ты ведь замужем за этим подлецом!

Перегрин улыбался, его глаза блестели, речь была немного невнятной:

– Давайте выпьем за Америку! Земля изобилия, где мы разбогатеем!

Беренис страстно желала, чтобы он что-то предпринял: устроил сцену, вызвал Себастьяна на дуэль – что-нибудь! Столь спокойное признание факта ее замужества стало казаться ей глубоко оскорбительным. В конце концов, любит он ее или нет? Его письма были полны безумной страсти, но его действия доказывали обратное. Она уже больше не знала, чему верить, и хотела, чтобы он ушел. Она повернулась к Перегрину спиной, чтобы не видеть его, и обрадовалась, когда они с Дэмианом, наконец, заковыляли прочь.

Гости уже досыта наелись и напились, произнесли всевозможные речи и тосты, когда еще одна их веселая группа буквально набросилась на Беренис, подвела к Себастьяну и настояла, чтобы они были ведущей парой в танце. Расступившись, гости образовали круг. С насмешливым блеском в глазах Себастьян поклонился своей жене. Музыканты заиграли менуэт, и он повел ее в замысловатом танце. Возгласы восхищения послышались среди зрителей, когда они любовались этим красивым мужчиной и его очаровательной женой. Девушки тоскливо вздыхали, а пожилые женщины проливали сентиментальные слезы. Все только и говорили о том, какую прекрасную пару они составляют.

Высоко держа голову, Беренис не отрываясь смотрела в смеющиеся глаза Себастьяна, когда он прошептал:

– Venez m'amie – давай же, улыбайся, дорогая! Эта свадьба непременно должна стать свадьбой года! Чудесный любовный союз!

«Если бы только…» – печально подумала она. Определенно, это самые грустные слова на свете. Как бы она хотела любить человека, за которого вышла замуж! В детстве Беренис мечтала о том, как станет самой счастливой невестой, и, казалось, было несколько мгновений, когда Себастьян давал ей такую надежду… Но случайное замечание, недобрый жест, обманутое доверие разбивали вдребезги и без того слабую иллюзию-мечту, доказывая совершенно обратное…

Становилось уже поздно, и гости начали расходиться, за исключением стойкого ядра неизменных завсегдатаев вечеринок. В большом холле слуги помогали гостям одеваться, и, бросив последний взгляд на редеющую толпу, Беренис с неохотой позволила леди Чард и подружкам невесты увести себя наверх. Спальню для новобрачных устроили здесь же, посчитав необязательным для них спать в гостинице, так как утром они должны были отплыть в Америку. Элсвуд-Хаус казался достаточно большим, чтобы разместить в нем и дюжину пар, а Беренис была абсолютно равнодушна к тому, где пройдет первая брачная ночь. Все, что она хотела – это погрузиться в мягкое забвение и проснуться, когда все закончится. Или, возможно, больше никогда не просыпаться…

Далси раздевала ее, в то время как леди Чард и другие женщины порхали вокруг, издавая возбужденные возгласы и смешки, привязывая нелепые банты, символизирующие истинных влюбленных, к драпировке кровати, разбрасывая повсюду зерно и другие языческие символы плодородия. Беренис считала все это варварским и непристойным! Ей хотелось, чтобы они ушли, и в то же время – чтобы задержались, если это может отсрочить тот момент, когда она останется наедине с Себастьяном.

Ночная рубашка нежно-василькового цвета была сшита из прозрачного материала, облегающего грудь Беренис и мягкими волнами спускающегося к ногам. На плечах она завязывалась на два изящных банта: соблазнительное одеяние, предназначенное лишь для одной цели – быть дополнением к ночи страсти. Беренис взглянула в зеркало и едва не приказала Далси отыскать что-нибудь простое и более скромное – настолько поразил ее вид просвечивающего сквозь ткань собственного тела. Она торопливо вдела руки в широкие рукава такого же василькового пеньюара с длинным, плавно скользящим шлейфом. Но даже эти два слоя материи не могли полностью скрыть ее тела, и Беренис по-прежнему чувствовала себя обнаженной и абсолютно уязвимой.

Волосы ее были распущены, вьющиеся локоны струились по плечам и груди, отчего она выглядела совсем ребенком. Леди Чард, собравшись уходить, остановилась, шурша своими топорщившимися юбками, и озабоченно воскликнула:

– Моя дорогая, вы так бледны! Вы волнуетесь… Ну, конечно же, так и должно быть! Это естественная девичья скромность. Очень похвально! В наше время так много бесстыдных распутниц, – она наклонилась так близко, что Беренис разглядела толстый слой белил, наложенных на лицо, и две ярких мушки на дряблых щеках. – Бедное дитя, выросшее без матери, – взял ли кто-нибудь на себя труд подготовить вас? Вы знаете, чего ожидать?

Ее голос звучал сочувственно, и в то же время в нем был какой-то оттенок, который показался Беренис просто отвратительным. Этакая нотка триумфа. Словно добропорядочная леди находила удовольствие в том, чтобы приветствовать еще одну невинную жертву, восходящую на алтарь Гименея. Беренис отшатнулась. Последним человеком, с которым она хотела бы обсуждать столь интимный вопрос, была именно леди Чард.

– Я не невежественна, спасибо, мадам! Пожалуйста, не беспокойтесь, – сказала она, бросив взволнованный взгляд на Далси, чьи губы подрагивали от еле сдерживаемого смеха.

Леди Чард выпрямилась, явно оскорбленная:

– О, ну если так обстоит дело, то я покидаю вас! Будьте мужественной. Не пугайтесь насилия. Мужчины грубияны, а мы, бедные женщины, вынуждены выполнять свой долг. Доброй ночи, графиня!

Сказав это, она собрала своих компаньонок и они, в свою очередь, поцеловали Беренис, пожелали всего хорошего, и, щебеча словно стая скворцов, выпорхнули за дверь. Далси положила еще одно полено в огонь, убрала одежду своей хозяйки и фаянсовый таз с водой. Беренис придумывала любой предлог, чтобы удержать ее, все время чувствуя присутствие Себастьяна в смежной комнате, соединенной с супружеской спальней высокими двустворчатыми дверями. Она подумала, что он, наверное, тоже готовится – и, конечно же, при помощи этого слуги-индейца, зловещего создания, внушавшего ей самой настоящий страх.

Далси хотела, чтобы она легла на кровати в одной из соблазнительных поз, но Беренис поставила большое обитое шелком кресло к камину. Им с Себастьяном нужно серьезно поговорить – в этом она была непреклонна.

Когда Беренис наконец осталась одна, внезапная тишина подействовала на нее угнетающе. Грохот карет по булыжной мостовой почти не доносился, и свет факелов лишь узкой полоской проникал между парчовыми портьерами. Языки пламени отбрасывали оранжевые блики на белый потолок, напоминая красноватые пушистые облака, застенчивых херувимов и пухленьких богинь мифического Олимпа. Безрадостно глядела Беренис на тяжелое золотое кольцо, оттягивающее ее палец, словно глыба свинца. Итак, это случилось. Теперь они законно и навсегда связаны узами брака, но худшее было еще впереди. Тревожное ожидание, казалось, отзывалось физической болью где-то под сердцем, и ей стало трудно дышать. Она замерла от ужаса, когда двойные двери на смазанных петлях бесшумно открылись и в дверном проеме показался Себастьян. На мгновение их взгляды встретились: его – тяжелый и настороженный и ее – темный от боли.

Он переоделся в пурпурный индийский халат, украшенный замысловатым узором, с широкими рукавами, собольим воротником и золотым поясом, стянутым на тонкой талии. Это добавляло экзотики его и без того необычной внешности. О нет, ничего традиционно английского в облике графа Лажуниссе не было…

Двигаясь изящно и бесшумно, он подошел к Беренис, буквально прикованной к креслу и безумно смотрящей на Себастьяна глазами загнанного зверя. Охотник, он видел это выражение слишком часто: губы его сжались в тонкую линию, взгляд задержался на ее приоткрытых губах, затем скользнул ниже, к высокой груди, дразняще просвечивающей сквозь тонкую ткань.