Укрощенная любовью - Монтегю Жанна - Страница 33

– Терпеливым! Нужно иметь терпение святого с такой, как она, – пробурчал Себастьян. – Она невыносима! Ее отец, маркиз, слишком избаловал ее, сеньор.

Дон Сантос слабо улыбнулся, когда они остановились у подножия лестницы. Беренис звонко смеялась, усаживаясь в экипаж.

– Она своевольна, да, – согласился дон Сантос, ласково похлопав Себастьяна по плечу. – Но я не могу сказать, что ты женат на бесхарактерном существе. Ты же привык объезжать лошадей, amigo![22] Разве самая норовистая не оказывается в конце концов самой лучшей?

Себастьян не ответил. С мрачным настроением он попрощался со своим старым другом и присоединился к остальным.

Глава 6

Над Атлантикой стояла поистине дьявольская погода. Беренис казалось просто чудом, что хрупкое суденышко умудрялось оставаться на плаву среди этих бурлящих вод, подпрыгивая, словно поплавок на гигантских волнах. Но моряки знали свое дело, справляясь с обязанностями спокойно, без каких бы то ни было признаков суеты и паники. Когда Беренис поделилась своими страхами с капитаном Огилви, он широко улыбнулся и сказал:

– Не беспокойтесь, мадам! Этот переход не идет ни в какое сравнение с тем, что мне пришлось пережить. Бывало, волны поднимались над мачтами. Если хотите посмотреть настоящий шторм, вам следует отправиться в путешествие вокруг мыса Горн. Вот там волны так волны, скажу я вам!..

– Нет уж, спасибо, капитан! С меня и этого вполне достаточно, – ответила она и поспешила в свою каюту.

Сейчас, когда Беренис оправилась от своей болезни и убедилась, что их корабль вовсе не собирается утонуть, дни тянулись довольно монотонно. Она почти не видела Себастьяна и была признательна ему за его отсутствие. Он проводил большую часть времени со штурманом или с капитаном Огилви. Ночью его можно было видеть в носовом кубрике с отдыхавшими от вахты матросами. Они вместе играли в кости, рассказывали байки, курили. Он даже не подходил к ее каюте, посылая Квико за всем, что могло понадобиться.

Иногда она беседовала с офицерами, Крофтом и Мэнсоном, но они, большей частью, были заняты. До сих пор Беренис даже не представляла, какое это сложное и трудоемкое дело – управление судном, и какой строгий распорядок при этом соблюдается. Даже Дэмиан был поглощен новым для себя делом, так что Беренис скучала в кают-компании с Перегрином, играя в хазард и фараон,[23] вспоминая Лондон и вздыхая по прошлым веселым временам. Иногда она вяло занималась вышивкой, в то время как он декламировал отрывки стихов из своей тетради.

– Как прекрасно быть с вами, милая леди! – время от времени произносил этот выхоленный, красивый молодой человек – ее последнее связующее звено с домом. – Для меня нет ничего более желанного, чем проводить дни рядом с вами. У нас так много общего…

– Это правда, – отвечала она серьезно, поднимая глаза от шитья и улыбаясь ему. – Богатство ума, нежность души, единство желаний… В самом деле, это ли не самое ценное в жизни? Прочтите мне еще раз, умоляю, то ваше стихотворение!..

Далси тоже помогала ей убивать время: Беренис, обнаружив, что служанка совершенно неграмотна, решила научить ее читать, писать и считать. Усилия ее не пропадали даром, потому что девушка была сообразительна, впитывала знания, как губка и ужасно гордилась своими новыми достижениями.

Но Беренис ощущала, что ей постоянно чего-то недостает, и безуспешно пыталась отогнать от себя воспоминание о том чувстве удовлетворенности, которое однажды познала. Она могла заниматься вышиванием, делать записи в дневнике, вступать в глубокомысленные дискуссии с Перегрином и давать уроки Далси, но при этом всегда настороженно прислушивалась, не идет ли Себастьян.

Она твердила себе, что только страх мог быть причиной такой необычной чувствительности. Возможно ли, чтобы это был интерес?

Однажды вечером, когда корабль буквально летел по волнам, подгоняемый мощной силой пассатов, Беренис сидела с Перегрином после ужина, пытаясь сосредоточиться на шитье, но ощущая какое-то беспокойство. Себастьян ушел в матросский кубрик сразу после окончания трапезы. Его было трудно понять: суровый во всем, что касалось дисциплины на борту, он иногда, тем не менее, забывал о своем графском титуле и положении и проводил время в компании матросов. Прогуливаясь по палубе, Беренис часто видела, как он смеялся вместе с ними, отпуская такие же грубые шутки. Иногда он садился на свернутый кольцами канат, и команда, расположившись вокруг него, – закаленные, видавшие виды морские волки – в полнейшей тишине слушала его занимательные рассказы о каком-нибудь морском сражении, в котором он принимал участие.

В тот вечер Квико принес гитару, отыскав ее среди вещей своего хозяина. Гуляя с Далси по палубе, Беренис перегнулась через перила и увидела Себастьяна сидящим внизу в окружении моряков. Она прямо-таки остолбенела от изумления, услышав, что он поет для них мелодичные французские песни. Его роскошный, мягкий баритон поднимался высоко к звездам. Этот голос пронзил сердце. Но быть может, всему виной было волшебство ночи с ее полной луной, висящей в чернильном небе?

Ощущая беспокойство и смятение, Беренис вернулась в кают-компанию. Она попыталась заняться вышиванием, но не смогла и, в конце концов, забросила свой шелк в корзинку для рукоделия, прервала Перегрина на полуслове – он читал вслух свое последнее стихотворение – и внезапно попрощалась с ним.

Она уже начинала ненавидеть свою каюту после стольких проведенных здесь одиноких ночей, когда лежа без сна, уставясь в полумрак, она постоянно видела вещи Себастьяна и знала, что была в его глазах всего лишь такой же дорогой вещью, частью его собственности. Ужасно было то, что он в любую минуту мог войти, застать ее полуодетой. Беренис нервничала, но запереть дверь не решалась. Да он, казалось, и не искал ее общества, предпочитая компанию неотесанных матросов…

Каюта была пуста, так как Далси ушла на свидание с приятным мистером Мэнсоном, к которому питала нежные чувства. Беренис была даже рада остаться одна: служанка стала раздражать ее бесконечной болтовней о любви, вздохами, разговорами о приятном молодом офицере и намеками, что Беренис тоже следовало бы прекратить бросать злобные взгляды и быть полюбезнее в присутствии Себастьяна.

Она не спеша разделась, сбросила платье на пол, оставив его лежать бесформенным комком. Сняв через голову сорочку, она села на низкий табурет, чтобы развязать атласные ленточки, которыми завязывались ее черные туфли. Собственное тело всегда удивляло Беренис, когда она рассматривала его, одеваясь или готовясь ко сну. Одежда словно стягивала, ограничивала его, и освобожденное, оно, казалось, расширялось, тянулось и извивалось подобно чувственному животному.

Она провела рукой вниз вдоль изгиба бедра, по круглому, с ямочкой, колену, вдоль мягкой выпуклости икр, нежно погладила прекрасной формы ступни. Оно ведь похоже на опасное существо, живущее собственной жизнью, это ее тело. Однажды оно уже предало ее мечты о романтической любви. И сейчас кожу приятно покалывало от прикосновений. На одно короткое мгновение Беренис позволила себе представить ласки мужчины, которого она любила бы.

Не Себастьяна, конечно. Это было немыслимо. Но в то же время она трепетала при воспоминании о том, как ее желания взяли верх над самой непоколебимой решимостью; о том, какую напряженность она ощущала, когда он входил в нее, и облегчении, которое, казалось, потоком хлынуло из ее сердца, растекаясь по всему телу. Она постаралась не давать волю эротическим фантазиям. Неужели с зовом плоти следует считаться так же, как и с потребностями души? Эти мысли продолжали мучить ее, даже когда она решительно улеглась в кровать и попыталась уснуть. Невозможно! Со вздохом, Беренис взяла книгу и наклонилась ближе к свече. Это был старый выпуск «Дамского журнала, или занимательного Спутника прекрасного пола» с рисунками моделей современной одежды. Беренис смотрела его уже сотню раз, но принялась читать опять: муфты по-прежнему были a la mode[24] (но не для жаркого климата, подумала она), а большой выбор шляп просто поражал.