Кельтский круг - Шефер Карло - Страница 55

— Я люблю тебя, — сказал он и разрыдался.

— Я всегда это знал, — сказал Хафнер и удовлетворенно кивнул. — Мы все за вас переживали.

Штерн улыбнулся и добродушно покачал головой. Лейдиг принес Ильдирим стакан воды. Прокурор сперва покраснела, потом побледнела, затем все ее лицо покрылось пятнами. Гаупткомиссар кое-как унял слезы, и ему стало жутко стыдно.

— Хорнунг снова найдет себе ученого, — утешил его Хафнер. — Такой ей больше подходит. Она может с ним разговаривать.

Тойер, как обычно, пропустил неумышленное оскорбление мимо ушей. Тут же забыл про него и придумал нечто гротескное: гномика, который прячется под софой и все записывает, а у себя дома, под корнями могучего дерева, зачитывает записи другим гномам. За это гномы его ценят и даже подарили красный колпак. Никакого гномика, конечно, в комнате не было, но фантазию сыщика подстегнуло любопытное личико Бабетты, показавшееся в щелке осторожно приоткрытой двери.

— Учи-учи, — устало прикрикнула на нее Ильдирим, — учи изо всех сил. Тогда станешь человеком, а не прокурором вроде меня. Учи, не порти свою жизнь.

Тойер обвел взглядом компанию. Они зашли в тупик, откуда, казалось, не было выхода. Рыдая, он поведал своей бывшей группе почти все (правда, умолчав про свою осечку с Хорнунг). Даже признался, что забросил своих медведей.

— Нет! — воскликнула немецкая турчанка. — Замолчи!

Но он все говорил и говорил, хотя и рассказывать было нечего. И вот теперь ему стало ужасно стыдно, он устал, но, странное дело, словно очистился, освободился душевно и физически.

— Вот как мы теперь поступим, — услышал он свой голос. — Честно говоря, с той записью в блокноте Хафнер меня поразил. Браво, Хафнер. Впрочем, у каждого из вас есть свои сильные стороны, в том числе у Бабетты. У меня их нет. Хотя записка нам сейчас не так уж нужна, а цели нашей парочки мы можем выяснить у Людевига. Потом мы с ними разберемся сами, без прикрытия. И все будет хорошо.

— Как же нам действовать дальше? — озадаченно переспросил Лейдиг. — Что будем делать?

— Поступим так, — ответил Тойер. — Прежде всего выясним, куда поехал Людевиг. В конце концов, он всегда вызывает специальное такси. Сам мне сказал, что всегда так поступает, я слышал своими ушами. И скорее всего, он не может высадиться где попало, чтобы там его подобрала Крис, наверняка у нее автомобиль не приспособлен для перевозки инвалидов. Да-да, интересно, куда он поехал. Я хочу это знать, и мы непременно узнаем. Обзвоним все таксопарки, спросим про сегодняшние вызовы. Речь идет о специально оборудованном микроавтобусе, так что уж это мы обязательно выясним. И поедем следом.

Во всей этой неопределенности и путанице предложение гаупткомиссара действительно было ясным и конкретным. Лица у всех прояснились. Хафнер даже приоткрыл рот.

Ильдирим напряженно размышляла.

— Мне очень не нравится одна вещь. Выходит, Кильманн выдала себя за домохозяйку, получившую травму, и сама явилась в полицию, чтобы дать свидетельские показания. Верно?

— Верно, — подтвердил Лейдиг. — Если бы она прямо указала на Плазму, то стала бы важной свидетельницей. С ней велась бы интенсивная работа. Но так рисковать она не хотела.

— Хорошо. Замечательно. Но зачем она вообще вызвалась в свидетели? Почему пошла на такой риск?

Тойер опасался этого вопроса, ведь сам он задавался им уже не раз и не находил ответа. Теперь вопрос возник снова. Он почувствовал, как почва уходит у него из-под ног, да и на лицах своих помощников не нашел подсказки.

— Хорошо, — проговорил он, немного помолчав. — Будем гоняться за Плазмой. Будь он неладен!

— Нет, мы не будем этого делать.

Штерн решительно расправил плечи.

18

УБИЙСТВО! АКТ УБИЙСТВА УКАЗЫВАЕТ НА ПЕРЕГРЕВ ОБСТАНОВКИ \ ТЫ \ КОТОРАЯ ЭТО СДЕЛАЛА \ ПОЩАДИ НАС И НЕ ЗАХОДИ ДАЛЬШЕ В СГУЩЕНИЕ ЗЛА \ ВЕДЬ ЗЛО ПОТОМ ОКОНЧАТЕЛЬНО СГУСТИТСЯ \ НЕ ВЫПУСТИТ ТЕБЯ \

УБИЙСТВО ПОВСЮДУ \

ПОМИЛОСЕРДСТВУЙ УБИЙЦА \

— Почему ты показала мне это только теперь?

— Раньше ведь все шло так, как ты хотел.

— Ты не рассказала мне ничего об этом парне и о том, что позволила себе самостоятельные действия. А вдруг тебя видели? Подумай сама — тот сумасшедший передал тебе записку, а ты умолчала об этом.

— Это чистый случай, Плазма просто шел мимо. Тогда меня осенило, и я решила использовать его как наживку. Если ты читаешь газеты, то согласишься со мной, что идея была удачная. Его все ищут. Так что записка ничего не изменила. Никто не обратил на это внимания, и знаешь почему?

— Нет, не знаю. Объясни. Сегодня ты сообщила мне много нового…

— Я была невидимой. Я вознеслась над миром. Сразу после этого я стала невидимой. Прямо сразу после выстрела. Я пришла к вокзалу и думала, что ничего не получится, но все оказалось просто. Холодок по коже, и все… Потом, когда приехала полиция, я подошла к ним и выступила как свидетельница…

— Что? Зачем? Ты с ума сошла?

— Успокойся, все произошло так, как ты говорил… Тут нет ничего земного, я чувствую в себе древнюю силу… во мне растет нечто тайное…

Он не нашелся, что возразить. Молчал, но не как скупой на слова мудрец, а как бессловесный, растерявшийся калека. Вчера днем он заснул, нога соскользнула с подножки и коснулась обогревателя. Результат — ожог размером с ладонь. Травму он не ощущал, боли не было, но повреждение давало о себе знать — его бросало то в жар, то в холод. Он был словно зверь, угодивший в капкан и еще не понимающий, что с ним. Теперь новая неприятность. Хотя… на что он, собственно, рассчитывал? Он потратил два года на то, чтобы сделать ее безумной. И вот она безумна. Каково ему теперь?

— Я хотела узнать, верно ли то, чему ты меня учил. Что можно подняться над миром…

— Ну и как?

— Верно. Меня только удивляет…

— Что?

— Что у тебя это не получается. Вероятно, ты лишь медиум… возможно, пришло время, когда я стану доверять только собственному опыту… Хотя сейчас я снова слушаюсь тебя, видишь?

Ее зарождающийся бунт уничтожит их обоих, подумал он, равнодушно подумал, без эмоций. Самоуничтожение не соответствовало ни одной из ролей, которые ему доводилось играть.

— Господин Тойер, так не годится. Вы не имеете права толкать нас на безумные действия, а потом умывать руки. Я ясно представляю себе, почему она так поступила. А если действия человека нам понятны, этого достаточно. Когда отдаешь себе отчет, как и почему что-то произошло, все становится на свои места.

— Вот так новости! Ты интересуешься психотерапией?

— Я пока еще в своем уме.

— Можно быть сумасшедшим и не заниматься психотерапией, — возразил шеф. — Говори, Штерн, говори. Задай мне перца. Сегодня меня все пинают.

— Я хочу сказать, — продолжал Штерн, — хочу сказать, что так уж устроены люди. Она это сделала, и, как мы предположили, сделала оттого, что Людевиг накачал ее всякими бреднями. Этому я научился у вас, господин Тойер, и не глядите на меня так… Короче, она почувствовала себя сильной. Потом ей попался на глаза Плазма, то есть, извиняюсь, господин Гросройте, и она тут же смекнула — вот превосходный подозреваемый и к тому же никудышный свидетель, которого никто не примет всерьез. Поэтому она все равно выстрелила, взяла ключ и пошла к вокзалу. Вероятно, чувствовала себя окрыленной…

— Да, — тихо согласился Тойер… Он снова «видел», он был там, где не имел себе равных. Оказывается, за десятки лет службы он все еще не узнал себя до конца. — Она парила, она летела над землей, она чувствовала под ногами асфальт, но все равно была где-то высоко. Она переступила черту и обнаружила, что ей это нравится. В ней всегда жила крупица этого чувства, иначе Людевиг, при всей своей изощренной подлости, не смог бы ее использовать. Теперь это произошло: она пошла сначала к вокзалу, за ее спиной уже раздавались крики людей, обнаруживших убитого. Она сжимала в ладони его ключ. Возможно, она поспешно сорвала с себя парик, укрывшись в тени, подальше от фонарей. И пошла назад. Потому что ее никто не видел. Она стала невидимой — частица людской массы и одновременно теперь уже высшее существо, не такое, как все, поднявшееся над ними. Она чувствовала: ее парализованный гуру прав, они станут фараонами или кем там он ей обещал. Приехали полицейские и стали оттеснять людей, и тогда она продолжила свою игру. Убийцы часто болтаются на месте преступления, помогают полиции, важничают, рискуя выдать себя, потому что хотят играть и дальше. Она тоже не устояла перед искушением. Она не позволила оттеснить себя вместе с толпой, не позволила… Она подошла к полицейским и заявила, что, кажется, кое-что видела. Причем заявила не категорично, а так, без особой уверенности. Игра! Безумная игра! Ведь если бы нашлись другие свидетели, ее бы узнали и схватили на месте. Правда, у нее теперь была другая прическа, да и кто мог подумать, что это она. Куртку она тоже вывернула на другую сторону. К сотрудникам полиции подошла на цыпочках. Когда она продает себя ненавистным мужчинам, они хотят видеть ее на шпильках, и она привыкла к такой обуви, в туфлях без каблуков у нее болят ноги. Теперь ей пригодилась эта боль и вообще вся ее боль…