Насколько мы близки - Келли Сьюзен С. - Страница 23

Рут снова застонала.

– Я здесь, – шепнула я, поглаживая ее по волосам. – Я с тобой, Рут.

Ее глаза под опущенными веками задвигались, и она обхватила пальцами мое запястье, останавливая движение руки.

– Когда я рожала Грейсона, – тихо произнесла она, – схватки длились десять часов. Я заранее вылила столько лака на волосы, что они были тугими и жесткими. Мы с Ридом посещали класс естественных родов – в первый раз, сама знаешь, все этим грешат, а уж потом соглашаются на любые лекарства. Кроме разве что мазохистов. Вроде Рослин. (Я кивнула в ответ на ее слабую улыбку.) Рид так старался, выполнял все инструкции, делал все по правилам. Без остановки массировал мне затылок – все тер и тер, все эти десять нескончаемых часов, пока я металась по подушке. Когда Грейсон наконец появился на свет, волосы у меня стояли дыбом, сальные, свалявшиеся. Мне дали зеркальце – полюбоваться на себя. Всем было очень смешно, – рассеянно, вся уйдя в воспоминания, добавила она, – а мне почему-то нет. – Отвернувшись, Рут подтянула колени к груди и замерла калачиком, как младенец в утробе матери, разрывая мне сердце этой позой.

– Чем тебе помочь, Рут?

Она хохотнула – хрипло, горько.

– Разве что помочь напиться? Одного сейчас хочу – надраться до беспамятства. – Она зарылась лицом в подушку и стала мять живот, комкая рубашку между пальцами.

– Что, Рут, что?! – вскинулась я. – Больно? Спазмы?

Ответ донесся едва слышным шепотом:

– Я… я ведь все знала. Абсолютно все. Медицинских книжек начиталась в библиотеке. Врачей расспрашивала. Прочла что только есть по этой теме. Все термины назубок выучила. Расширение и извлечение. Маточная полость. До чего же я грамотна во всем этом, Прил. Вот только никто не предупреждает… Никто тебя не предупреждает, Прил…

– О чем? – Я склонилась к ней поближе; веки Рут по-прежнему были стиснуты.

– Я намеренно выбрала клинику, а не кабинет гинеколога, чтобы быть с другими… такими же, как я. Общность как-никак. Вместе вроде бы легче. Мы и были вместе, Прил… Мы лежали в общей палате – без сна, в полном сознании. Но не вместе. Каждая сама по себе. Мы не общались. Не делились пережитым. Молча лежали. Как зомби. Нас разобщили страх и стыд. И ненависть. Мы ненавидели друг друга, презирали за то, что сделали. Сорок пять минут на восстановление организма! – выкрикнула, словно выплюнула, она.

– Рут, послушай… – напуганная этим взрывом, решительно сказала я, обхватив обеими ладонями ее руку выше локтя и ощущая под пальцами скованные, напрягшиеся мышцы. – Эти женщины – жертвы инцеста, или у них уже по шестеро детей, или их изнасиловали, или им по двенадцать-тринадцать лет!

– А я, Прил? Я?! – всхлипнула Рут. Душераздирающий горестный вой пронесся по комнате. – Никто не предупреждает… – простонала она, и этот тоскливый звук что-то испепелил во мне, как превратил в прах и частичку Рут.

Она содрогнулась – и окончательно проиграла в борьбе с собой. Ее тело сотрясали рыдания, она свернулась в тугой клубок, притиснув колени к подбородку и вдавив кулаки в щеки. А в ее голосе с каждым словом нарастала истерика.

– Я думала, это просто. Как обычный осмотр. Ну почему они не накачали меня наркозом до беспамятства, Прил?!

Я схватила ее за плечи, рванула на себя, заглянула в лицо, искаженное отчаянием.

– Перестань, Рут. Прошу тебя, перестань.

Она отпрянула – от меня, от бесплодных уговоров, от сострадания.

– Мне это нужно. Выслушай меня, Прил. – Она хватала ртом воздух судорожными глотками, от которых грудь ее ходила ходуном. – Я все слышала! Этот сосущий звук! Хлюпанье, Прил! Хлюпанье! – Из-за рыданий слова рвались из ее горла то сдавленным хрипом, то тонкими, жалобными всхлипами. – Боже, этот звук! Хлюпанье… извлечение!

Я отвернулась, словно этим жестом могла отвести от Рут ее несчастье, отвести ее страдания, отвести от нее жестокие образы.

– Хлюпанье, – стонала она, обхватив себя руками. – Ты поднимаешься с кресла и видишь кожаные петли – они свисают, как стремена… как наручники… тебя стреноживали ими, как скотину. И ты знаешь, что где-то там… под креслом… эмалированный таз, к которому идет трубка… и твой малыш, и вся ты высосана через эту трубку, будто содовая через соломинку, и все это скоро окажется в ржавом мусорном баке, и внутри тебя пусто-пусто-пусто, и все кончилось-кончилось за какие-то десять минут!

Я зажмурилась, а открыв глаза, постаралась сосредоточиться на дешевых потолочных плитках, а не на безумном монологе Рут. Детали, думала я. Детали потолка. Детали аборта. Рут рядом со мной снова застонала и вдавила ладони в глазницы.

– Жизненные показатели! – проскрипела она. – Жизненные показатели! - И принялась раскачиваться взад-вперед, ритмично, в бездумном трансе, намертво зажав ладони между бедрами. Матрац колыхался волнами от сотрясавшей ее сильнейшей дрожи. Никогда. Никогда в жизни я не поверила бы, что боль бывает осязаемой.

Я забралась на кровать с ногами и притянула Рут к себе, словно в попытке вернуть ее в лоно, где не было вины, сожалений, страшных решений.

– Ш-ш-ш, – нашептывала я ей на ухо, сквозь пряди волос, которые забивались мне в рот. – Я рядом, Рут. Я с тобой.

Она схватила обе мои руки, стиснула, оставив белые полумесяцы от ногтей на моих ладонях.

– Не уходи, Прил. Не бросай меня.

– Не уйду, – сказала я, всей душой желая дать ей больше, чем ничтожное утешение объятий, но не в силах проникнуть в глубины этой бездонной скорби.

Так мы и раскачивались, будто одно целое, долгие, долгие минуты – или часы, – пока ее тело в моих руках не обмякло расслабленно… а скорее в изнеможении.

– Приляг, Рут.

Она послушно откинулась на подушки, по-прежнему в моих объятиях, по-прежнему сотрясаясь в конвульсиях слез.

Я прижимала ее к себе, гладила, что-то шептала, и постепенно рыдания стихли до редких судорожных всхлипов. Дыхание Рут становилось ровнее, спокойнее, пока она снова не задремала – разбитая, измученная, опустошенная. Свободная. От горя. От ребенка, который у нее мог быть.

Я разожгла камин, достала из ящика комода ключи от машины, осторожно прикрыла дверь спальни и вышла в ледяную черноту ночи, чтобы найти круглосуточный магазин. Рут открыла глаза, когда я вернулась. Устлав пол вокруг камина покрывалами, одеялами, подушками, я безмолвно поманила ее к себе. И мы устроились в мягком гнездышке, в рубиновом мерцании поленьев, в обнимку друг с другом, чтобы сообща противостоять зловещей ночи, зловещей правде. Мы жадно черпали ложками из простых стаканов банановые ломтики в сладком молоке, как будто, отгородившись от мира одеялами и запихиваясь ребячьими лакомствами, могли вернуться в свое безгрешное детство.

Утром Рут была на ногах раньше меня, полностью одетая, за исключением стареньких замшевых полусапожек, которые крутила в руках.

– Взгляни. – Она подняла обувь на вытянутой руке. Я присмотрелась. Во всю длину каждой подошвы белели полоски лейкопластыря с черными печатными буквами: РУТ КЭМПБЕЛЛ. Рут провела пальцем по полоскам, с грустным удивлением качая головой. – В клинике прилепили, – пробормотала она. – Вчера. Точно я могла забыть собственное имя. Похоже на те бирочки, что цепляли нашим малышам в роддоме: ДЕВОЧКА КЭМПБЕЛЛ. Я сохранила обе. – Она сморщилась, сильно побледнев.

Я спрыгнула с кровати и забрала сапожки из ее стиснутых пальцев.

– Не надо, Рут. Скажи, как ты себя чувствуешь? Боль? Кровотечение?

Она качнула головой:

– Нет. – И приложила ладонь к груди: – Только вот здесь.

Машину вела я. Рут опустила спинку сиденья и молча смотрела в обтянутый мягкой кожей потолок салона. Она заговорила лишь на подъезде к Гринсборо.

– Помнишь, как во время походов кто-нибудь из нас отпускал шутку и мы буквально катались по земле от смеха? Помнишь? – упавшим голосом спросила она. – Больше такого не будет.

– Неправда!

Она щелкнула ручкой, вернув спинку на место, и обратила взгляд на меня: