Екатерина Великая (Том 2) - Сахаров Андрей Николаевич - Страница 111

Неузнаваемая, величественная, стоит в большой тронной зале Екатерина, слегка опираясь рукой на невысокую колонну.

Русский двор, один из самых пышных в Европе, сегодня окружает государыню особенно блестящим, великолепным полукругом кавалеров и дам, одетых в шёлк, в парчу, залитых золотом, осыпанных жемчугами и самоцветными камнями редкой величины.

Корона на императрице слепит глаза сиянием великолепных бриллиантов.

Скипетр держит на подушке граф Шувалов. И словно искры сыплются из этого скипетра, когда луч солнца коснётся бриллиантов, покрывающих его.

А против этой сказочной группы расположилась другая, не так богато разодетая, но полная красоты, грации и особого, изысканного вкуса, который сквозит во всём, начиная от перьев на причёсках дам, до красных каблучков у ботинок, сжимающих стройные, узенькие ножки парижских светских щеголих, перенесённых под небо Севера, как переносят порою роскошные цветы из-под открытого южного неба в жаркие парники северных теплиц…

Впереди всех стоит принц д'Артуа в тёмном, но великолепном наряде.

После обмена официальными приветствиями Екатерина дала знак Платону Зубову, который передал ей шпагу с литым из золота эфесом, осыпанным драгоценными камнями.

Взяв в руки это великолепное оружие, Екатерина обратилась к д'Артуа:

– Ваше высочество. Теперь вам предстоит трудный подвиг: поднять разрушенный и опрокинутый трон, целые тысячелетия стоявший так незыблемо и твёрдо! Предстоит борьба за право при помощи отваги, ума и ратных сил, которые вы, принц, конечно, с Божьей помощью, сумеете собрать вокруг священной орифламмы[185] французских королей. Примите же эту шпагу, данную Богом для короля на одоление дерзких врагов власти, покоя и счастья на земле! Я бы не вручила её вам, если бы не была глубоко убеждена, что вы скорее пожертвуете жизнью, чем откажетесь употребить этот клинок так, как предписывает долг и слава вашей династии! Бог в помощь, ваше высочество! Беритесь за дело, в добрый час! А здесь всегда с живым интересом будут следить за вашей благородной борьбой и молить Бога о ваших победах!

Став на одно колено, принял знаменитую шпагу принц д'Артуа.

– Бог, дама и моя вера! Вот клич, с которым предки наши шли на победу или смерть. Эти же слова повторю я сегодня, полный невыразимой благодарности к новой, небом посланной избавительнице из чуждых холодных стран, которая, подобно Жанне д'Арк, опоясавшей Карла мечом победы, пророчит и нам счастие этим священным даром! Бог, дама и моя вера! – повторяю я. А моя вера – это возрождение законной власти в истерзанной, страдающей, но всё-таки прекрасной моей Франции… Мир народам и счастье всем под сенью векового трона, под защитой закона и Бога!

Сказав эту короткую речь, принц поцеловал руку императрицы, получил ответное лобзание в голову, и аудиенция окончилась.

Усталая, удалилась к себе императрица и собиралась отдохнуть, когда послышались шаги за дверью, ведущей на половину Зубова, и сам он появился перед ней.

Наблюдательная и чуткая, Екатерина сразу заметила, что фаворит чем-то недоволен. И, предупреждая нападение, встретила его вопросом, в котором звучала нотка раздражения:

– Скажите, генерал, что это вы делали вчера весь вечер, даже не могли прийти, когда я просила вас?..

– Странно, ваше величество, – совершенно ей в тон заговорил Зубов. – Я именно хотел обеспокоить вас вопросом; почему вы не изволили меня предупредить, что желаете вчера принять наедине этого плаксу Шуазеля?.. Но дело сейчас не в том. Я с очень важным сообщением. Оказывается, что мы порою бываем чересчур доверчивы, ваше величество, – играя словами, выдал эту фразу фаворит. – Преследуем якобинство в далёкой Франции, а здесь, во дворце, главари этих каннибалов живут, занимают высокое положение, готовят наследника великой державы!

– Ах, вы снова снова про Лагарпа, – со вздохом облегчения произнесла Екатерина, довольная, что неприятная сцена ревности прошла стороной, – снова про его сношения с кантональным советом?[186] Но, друг мой, – переходя на русский язык, примирительно заговорила она, – пойми, нельзя же вадскому гражданину,[187] хотя бы и воспитателю моего внука, даже и не объявленного наследником покуда, нельзя же Лагарпу запретить сношения с его родиной только потому, что там образ правления республиканский… Важна не идея, а то, как её проводят в жизнь. Надо знать, кто берётся за это опасное дело. Вон почитай даже святое Евангелие; ужасное учение. Не надо ни царей, ни богачей, ни войны… Бог и люди, дети его, равные перед Богом, вольные перед небом, братья между собою. То же пишут теперь и на стенах домов в Париже. Но пишут братскою кровью, канальи! Вот за что я их так не терплю… А наш Лагарп… Ты же знаешь его: подлинно, не то что мухи, блохи не задавит, хоть бы и кусала его. Буддист какой-то, а не гражданин республиканского Вада… Успокойся… Нервы у тебя… Или печень. Бывает это от устали, Хочешь, я Роджерсона…

– Ах, ваше величество, при чём тут моя печень. Я душу свою готов положить за мою государыню, а мне о печени говорят. Я совсем не про кантон, про другое. Свеженькое нынче узнал… Слыхали, что у нашего «будды» есть в Париже братец, ему полное несходство, хоть и единокровные и единоутробные… Генерал от санкюлотских шаек и ярый якобинец сей брат… И между ними горячая переписка идёт… Долго ль до греха… Да я не о себе… О моей государыне, о…

– Ха-ха-ха! Так вот что! Благодарствуй, милый друг. Меня бережёшь! Спи спокойно. Кому я нужна, мёртвая? Только митрополиту, гляди. Подарок получил бы за отпеванье… Да сыну моему, не в обиду сказано… А боле никому… Всё же благодарствую за опеку и охрану… Всё ли?..

– Нет, ещё есть. Но вижу, в добром настроении состоите. На потом уж отложу… Не портить бы такой весёлости.

– Когда зла буду, тогда и подвезёшь, друг мой. Ладно. И на том мирюся. А теперь иди сюда… И мы помиримся с тобой…

Когда Зубов собирался уйти к себе, Екатерина остановила его снова:

– Постой. Теперь не скажешь ли то, что раньше не договорил? Занятно мне. Знаешь, любопытна до смерти я ныне стала…

– Могу ли не сказать? Да и дело само наружу просится… Наставник тот превосходный, «будда» эта самая, и в иную политику ныне пустился, уж не пойму, на что глядя. Принялся авансы в Гатчину закидывать…

– Что? Что? – потемнев и подымаясь с кушетки, переспросила Екатерина. – В Гатчину?.. Какие авансы? В чём?

– Миротворец, вишь, всесветный сказался в пройдохе швейцарском… Мирить отца с сыновьями задумал… Против вашего величества их поднять задумал… Откуда ветер подул, сказать не умею. А что правду вам доношу – Бог порука… И ещё надо сказать…

– Постой… постой… Их, внуков? С Павлом… Не понимаешь, почему? А я понимаю… Хворала я… всем заботы и припали в царстве хозяйничать… Готовить себе куски да пирожки. Врут, не будет того! Завещание готово. За верными руками лежит. Да манифест подписанный… Суворову и Румянцеву поручу его, когда почувствую… Когда пора придёт… А пока, хвала Господу, не собираюсь наследства никому оставлять, ни сыну, ни внуку… Так вон куда господин философ метнул! На двух свадьбах пировать хочет, да и прежней не оставить… Хитро… Не по-философски, по-купечески скорее. Недаром у них там торгаши все отъявленные… Добро. Я узнаю. Молчи пока! Я сама внука спрошу… Не бойся. Тебя не выдам… Молчи… Всё сама узнаю… С Богом пока. Захара только позови…

Захар явился и стал, ожидая приказаний, у дверей.

Екатерина ходила по комнате и бормотала про себя:

– Куда забираться стали, верхогляды проклятые… Канальи, прохвосты… Бродяги, медвежатники… Я им задам… Я им покажу…

Захар осторожно кашлянул.

– Александра Павловича попроси сейчас же ко мне! – даже не оглянувшись на камердинера, приказала императрица и продолжала мерить шагами просторный, светлый покой.