Томас Рифмач - Кашнер Эллен - Страница 21

Она раскинула руки, и я пошел к ней. Мне было уютней, чем младенцу на руках матери, ибо что может знать младенец о горе мужчины или о голоде мужчины?

— Я люблю тебя, — невнятно пробормотал я.

— Да, — сказала она, — вот теперь все правильно.

И мир опять стал простым.

Да, я любил сидеть рядом с ней, смотреть, как она двигается, слушать ее голос. Иногда мы ласкали друг друга, а иногда она рассказывала мне об Эльфийской Стране или с удовольствием расспрашивала меня о моей родине. Со мной она смеялась так, как ни с кем другим.

Но она не всегда звала меня.

Кольцо с зеленым камнем снова сияло у нее на пальце.

Когда на нее нападала меланхолия, мне приходилось очень тщательно выбирать слова. Когда ей было легко и спокойно, я мог нести любую околесицу. Я ворчал на нее, подшучивал, требовал, как-то раз даже спросил ее настоящее имя.

— Зови меня Мэгги, — она улыбнулась и потянулась так знакомо, по-кошачьи. — Зови меня Лиззи, как любую из девчонок, которые ублажали тебя. Ты же как-то называл меня до сих пор?

— «Госпожа», — ответил я, — или «королева». Не слишком романтично.

— Поверь мне, если бы ты знал мое настоящее имя, было бы не намного романтичней.

Охотник вернулся. Я играл на пиру, пел, потом сидел и слушал других, и все это время он не сводил с меня глаз. Под этим взглядом я чувствовал себя словно голым, как будто своим молчанием я красноречивее слов объяснял всем, что значит для меня королева. Но я никогда не штурмовал крепостей в лоб, если существовала возможность обойти их, не то бы точно подошел прямо к нему и потребовал объяснений: чего он хочет от меня — на этом свете или на любом другом. Мэг была права: эльфы не похожи на нас. По сравнению с эльфом даже цыган-лудильщик покажется братом.

Он смотрел на меня, но ни разу не заговорил. Мне было не по себе. Я же не знал, чего он добивается, и вот мысли мои поневоле обратились к его истории о рыцаре и вдове-дворецком. Что стало с рыцарем?

В те хмурые дни, когда я сидел в своих комнатах и напрасно ждал зова, я не раз вспоминал рассказ Охотника.

«Не правосудия искала она, а службы. И в конце концов получила должность дворецкого… Был некогда рыцарь. Он женился на прекрасной даме…»

Я не мог выбросить эту историю из головы. Ничего не скажешь, красиво и трагично, только вот конца нет. Может, именно поэтому и красиво. А может, это все та же эльфийская магия. Я уже испытал их чары, когда поцеловал королеву под Эйлдонским Деревом, хотя она и предупреждала меня, что моему телу придется теперь последовать за ней. И ведь знал же я, чем дело кончится, но ослепленный ее красотой забыл, забыл все истории, которые сам же и рассказывал. Странно, что даже в тот момент, на пиру, я не подумал, что и сам стал персонажем подобной истории. То ли Охотник вовлекал меня в нее все дальше и дальше, то ли я просто скучал и томился?

Надо бы мне спросить королеву, но когда я бывал с ней, все это казалось таким неважным.

«И все у них было хорошо, но ее мать наняла шайку разбойников…»

Теперь в одиночестве я думал об этом постоянно. Что стало с рыцарем? Откуда — на земле или под ней — мне это знать?

Но история крепко вцепилась в меня, и тогда я решил поиграть с ней. Из нее могла бы получиться неплохая баллада или хотя бы часть, та, где так грустно говорится о ревности и убийстве. Эти образы трогали меня: юная жена ночью, одна, отправляется хоронить мужа и младенца… ее усталые шаги у королевской двери… Взяв арфу, я начал подбирать слова и музыку.

Мотив пришел быстро, скорбный, но настойчивый. Припомнилась мне одна история — там воины копают мечами могилы для своих собственных товарищей.

Мрачновато, но начало положено. Теперь уже хватит телесных бед, самое время для сердечных страданий.

Впервые за последние дни мне стало спокойно в этом саду. Я закончу балладу, думал я с мрачным удовлетворением, а потом сыграю ее лорду-охотнику прямо на пиру, перед всем эльфийским двором. Будет знать, как обходится настоящий менестрель с его загадками!

Я вернулся к началу. Начало должно быть таким же крепким, как то, что я уже сочинил, и ему надлежит быть столь же светлым, сколь мрачна смерть.

Вполне годится. Дом, влюбленные, предстоящая разлука… Но чего-то не хватало. Может, мне уже не дано? — с беспокойством подумал я. Может, я уже сложил все хорошие песни, которые были мне отпущены? Может, лучшего мне не достичь?..

Конечно, складывать балладу труднее, чем рассказывать историю. Дело не в рифмах. Я искал некий свежий поворот, чтобы захватить внимание слушателя и притянуть его поближе.

Это же так просто! Я должен был знать, что решение лежит на виду. Надо как следует разозлиться на себя, иначе ничего путного не получится. А всего и дел-то: пойти вслед за дамой, жить ее сердцем, чувствовать вместе с ней.

В конце концов это ее история, это ее любовь убивали.

Я спел раз и другой, пока не удостоверился, что запомнил слова. Я снова и снова наигрывал мелодию, поправляя тональность, а потом отважился даже добавить кое-где аранжировку.

— Сэр… — Это слуга появился у меня за спиной. — Ваш обед, сэр.

Я только головой покачал. Ну не мог я сейчас остановиться.

«Обрезала косы, сменила одежды… надежды… прежде… вежды…» Нет, «сменила платье»… — нет, не бальные же наряды она меняет.

Нет, нет, нет. Я начал петь снова, иногда, если просто споешь то, что уже наработано, следующие строчки приходят сами по себе.

Обрезала косы, сменила имя… Сменила… что-то на что-то.

Я даже не слышал, как прилетел белый голубь. Сфальшивив, я с досадой поднял голову и увидел, что он сидит на краю фонтана и внимательно наблюдает за мной.

«Любимый построил мне чудный дом, — снова начал я, — его мы цветами убрали вдвоем…»

Я пел, и тут голубь опять заплакал своими жуткими слезами. «Не любишь музыку, — раздраженно подумал я, — мог бы приискать себе другой фонтан». Но играть при этом не перестал. «Сменила имя, сменила одежды… искала надежды… бывшего прежде…»