Томас Рифмач - Кашнер Эллен - Страница 25

Я, конечно, имел в виду напиток, которым они утоляют свою Красную Жажду. Если это и не человеческая кровь, то уж точно что-нибудь смертное; может, оно сгодится и призраку?

Голубь сидел тише гальки, пока я пел. На этот раз глаза его были сухими. Я пел снова и снова. Я так жалел, что не могу сказать ему самого главного: не забывай о повторах, не вздумай переводить дыхание как раз перед последней строчкой. Я мог действовать только примером.

Служанка принесла мне вина. Я еще раз спел все от начала до конца. Голубь пошелестел крыльями, наклонил голову, соскочил с фонтана и запрыгнул обратно. Я резанул себя по руке, подождал, пока голубь обретет голос, и вслушался в его пение.

У меня мурашки пошли по коже. Это был голос не человека, но и не птицы. Казалось, флейта ожила и обрела речь наравне с музыкой. Спев все до конца, он начал плакать.

Говорят, человек знает, когда его ведет судьба. И я не стал дожидаться, пока меня позовут.

Я шел через темные залы вслед за синим светом факела.

Служанка моя от волнения трещала без умолку, что было совершенно на нее не похоже.

— Не знаю, есть там сейчас кто или нет. Нас ведь туда не звали. Конечно, там то и дело устраивают пиры; что ж, подождем, если придется ждать. Надо заметить, выглядите вы чудесно — вам такой наряд к лицу.

Нет, Майская ночь еще не пришла, и эльфы в зале были. Крылатые существа сидели под потолком, напоминая причудливые украшения раскрашенных стропил. Двое спланировали вниз, заметив нас. Хрупкие крылья отливали серебром в тусклом свете.

— Сыграй нам, арфист, — рядом со мной опустился еще один, высокий, с курчавыми лиловыми волосами.

Я покачал головой. На сегодня у меня была только одна песня.

К этому времени внизу уже начали накрывать на стол.

Я стоял в центре комнаты и смотрел, как собирается эльфийский двор. Я стоял, не выпуская из рук арфы, и не шевелился, а они проходили мимо, любопытствующие, но ничуть не удивленные. Уже разошелся слух, что я здесь.

Рослые и карлики, забавные и жуткие, веселые и печальные — всем нашлось место за столами, расчертившими зал. Последними пришли те, кто сидел за главным столом, — высокие элегантные эльфы, приближенные королевы, называвшие ее «сестрой», хоть и не состоявшие с ней в родстве. Охотник сегодня был в красном, под цвет бровей и губ, волосы его на этом фоне казались чернее ночи. Рядом с ним королева в золотых одеждах сияла, как солнце.

Я не отводил от них напряженного взгляда, пока они поднимались на помост. По сравнению с ними я чувствовал себя деревенским увальнем, и даже эльфийские одежды висели на мне, как мишура.

Охотник выглядел чуть ли не счастливым. Я встретился с ним глазами раз, другой, третий — в них сияла чистая радость. И та самая загадка. Меня так и подмывало немедленно выкрикнуть ответ ему в лицо.

Королева не смотрела на меня. Что ж, ее право. На публике она может вести себя как ей угодно.

Я устал стоять. Мысль о том, сколько смертного времени утекло за то время, что они ели, вызывала ненависть. Но хороший менестрель умеет выбирать нужный момент.

С первой переменой было покончено, со столов унесли грязную посуду, и эльфы уселись поудобнее, готовые внимать. Я взял табурет, уперся в него, чтобы поудобнее пристроить арфу, и начал.

С первой же ноты в зале воцарилась тишина; на этот раз мне не требовалось завоевывать внимание публики. Я запел в полный голос, и первые же слова песни ясно и насыщенно зазвучали в самых отдаленных уголках зала.

Я весь ушел в песню и только старался не глядеть на Охотника. Я рассказывал эльфийскому двору историю Элеанор. Обычно я волнуюсь, когда пою новую песню, но на сей раз в этом не было нужды. Цель моей песни была повыше, чем желание развлечь или вызвать восхищение, и я не боялся неудачи.

Голубь снова пересказывал королю всю историю Элеанор, до самого конца:

Песня замыкалась в кольцо, заканчиваясь тем же, с чего началась. Насколько я понимаю. Дивный Народ предпочитает именно такое построение стиха. Здесь я остановился; я рассказал историю Элеанор, а конец ее будет зависеть от того, что произойдет теперь.

Я почувствовал, как отпускает давившая меня до сей поры тяжесть.

Эльфы молча выслушали меня и так же молча теперь пили тот самый запретный напиток.

Первым заговорил Охотник. В мою честь он поднял золотой кубок:

— Хорошо отгадано, Томас.

С этими словами он перевернул кубок. Красная жидкость полилась на пол, под помост.

Тут поднялась Королева Эльфов, и надо сказать, это была разгневанная королева.

— Брат мой, — сказала она, — этого делать не подобало.

Охотник поглядел на нее, скривив в усмешке угол красных губ.

— Тем не менее, сестра моя, это сделано. — Он обернулся ко мне:

— Томас, ты отгадал и можешь требовать награды. Но я смотрел только на королеву, на мою госпожу. Красота ее была холодной и чистой, как мрамор. В первый раз позволил я своему голосу прозвучать в этом зале.

— Госпожа, — произнес я. Я обращался только к ней: на мне было заклятье, и я не мог его нарушить.

— Я не приму ничего от владыки серебряных стрел. Но ради моей службы тебе, позволь мне одну просьбу.

— Смертный, — величаво проговорила она, — не проси об этом.

— Пожалуйста, — обратился я к своей возлюбленной, — позволь мне взять кувшин, что держишь ты в правой руке. Мне нужен напиток из этого кувшина.

Королева улыбнулась, словно сама весна посмотрела на меня ее глазами.

— Изволь, — и она подняла золотой сосуд.

Но Охотник перехватил кувшин.

— Рифмач, — сказал он, — ты плохо выбрал. Не этот ответ тебе нужен.

И он перевернул кувшин, и снова по полу полилась красная жидкость. Эльфы вокруг затаили дыхание. Красная струйка приближалась к моим ногам. Королева не шелохнулась; на белом лице темнели глубокие глаза.

— Брат, — сказала она снова, — и этого не подобало делать.

— Тем не менее, — опять ответил он, — это сделано. Кубок — за обещание, которое ты дала мне в лесах, что я могу убить белого голубя, если он не справится со своей задачей, а кувшин — за арфу, которую ты взяла у меня и изменила, прежде чем отдать Рифмачу.

— Томас, — королева подалась вперед, не сводя с меня глаз. Ей нравилось звать меня по имени, но никогда раньше она не называла меня так при всех.

— Томас, ты уже получил от меня награду. Тебе пора уходить.

— Госпожа, — сказал я, — это время еще не пришло.

— Томас, — сказала она, — ради моей любви, поворачивайся и уходи.

— Госпожа моя, — сказал я, — ради моей любви к тебе, я не могу уйти.

Она медленно выпрямилась и величаво повернулась, потом подняла свой кубок.

— Твой вызов принят, брат, — сказала она, — игроки определены. Начинай. Но знай, если проиграешь — гнев мой будет ужасен.