Усадьба - Пирс Мэри - Страница 76

– Не спеши слишком расставаться с ними, ведь по-настоящему взрослая женщина, это та, которая полностью прожила каждый этап своей жизни. Именно поэтому она и считается взрослой. Она несет в себе мудрость всех прожитых лет, а не только последних.

– А у мужчин так же?

– Да. Есть такая мудрость – молодые мужчины считают дураками старых, а старые знают, что дураки – молодые.

– Так значит все, что мы приобретаем, – это не мудрость. Это просто осознание нашей прошлой глупости.

– Понимая, что это было глупостью, мы приобретаем мудрость.

– А почему, – спросила Сюзанна, – старикам всегда хочется, чтобы мы, молодые, вечно оставались молодыми?

– Если бы ты видела себя этим вечером, то не задавала бы этого вопроса.

– Но ведь я не могу себя видеть, – сказала она. – Ну, конечно, я смотрела на себя дома в зеркало. Должно быть, даже целых полчаса. Но в моем виде меня ничто не обрадовало. Все, что я разглядела, – это белое платье, а мне хотелось надеть розовое.

– В таком случае, – сказал Мартин, – я сам попытаюсь стать твоим зеркалом и показать тебе тебя саму. Но чтобы сделать это, я вынужден прибегнуть к словам другого человека. – И он продекламировал:

– Ах, Мартин, это что, я?

– Знаешь, такие строки было бы невозможно написать о молодой женщине, одетой в розовое.

– Конечно, нельзя! Они обо мне! – сказала Сюзанна. Она посмотрела на него сверкающими глазами и тут же забыла о своем желании сделаться умудренной светской дамой.

– Вы изменили мое отношение к этому платью, и теперь я буду носить его все время. А когда оно сносится, я повешу в шкаф, надену на него чехол и положу в него засушенную полынь. А потом, через много лет, когда я состарюсь…

Сюзанна не успела договорить, так как перерыв между танцами закончился, и оркестр заиграл вступление к кадрили. Мартин, как и подобает, кивнул ей головой, а она, как и подобает, подала ему руку. Он повел ее, замечая при этом, сколько восторженных глаз обращено на его юную партнершу.

Позже Джинни, танцуя с ним, сказала:

– О чем это вы говорили с моей племянницей? Чем вызвали в ней такой восторг? Я еще никогда не видела ее такой сияющей.

– Извините, но комплименты, сказанные одной даме, не могут быть пересказаны другой.

– Даже, если эта дама ребенок, а другая дама – ее тетушка?

– А в этом случае особенно.

– Хорошо. Не стану к вам приставать. Но теперь, если вы не возражаете, настал мой черед испытать вашу галантность.

– Мне кажется, этого намного труднее добиться со зрелой дамой.

– Ерунда. Я совсем не чувствую себя в годах.

– Мы с вами сверстники.

– Женщина никогда не может быть сверстницей мужчины. Вы должны об этом знать. Но, видимо, ваша галантность распространяется лишь на пятнадцатилетних девочек.

– Только на одну из них.

– И все потому, что она дочь своей матери. Кстати, о Кэт: вы с ней, кажется, не танцевали. К чему эта самоотверженность? Вы ведете себя, как аскет.

– Смею вас уверить, я далек от этого. Иначе я не стал бы танцевать с вами.

– Вот это уже лучше. Это вас несколько оправдывает. За это я хочу передать вам кое-что от Кэт. Она сказала, что бережет главный танец для вас, и даже вписала ваше имя в карточку. Используйте ваш шанс, Мартин, дорогой. Мы с Джорджем скоро уезжаем в Лондон и проведем там около двух месяцев, так что вы пока не сможете встречаться в Чейслендс.

Главным танцем бала был вальс Рюхлера «Венская роза». Будучи еще девушкой в Рейлз, Кэтрин играла его на пианино, а Мартин в одолженных у кого-то туфлях брал свои первые уроки танцев у Джинни.

– Как давно это было, – сказала Кэтрин. – А иногда возникает такое чувство, что только вчера. Я помню, тогда вы очень нервничали, когда танцевали вальс, но теперь вы, наверное, переросли эти волнения.

– Это счастье, что все именно так. Иначе какое право имеет мужчина при всех держать в руках женщину? Кружиться с ней, прижав ее к себе? Улыбаться и смотреть ей в глаза, и все это без единого слова восторга?

– Зря вы так уж уверены в последнем, – сказала Кэтрин.

– О, я постараюсь быть самой осторожностью. Я, например, могу уставиться в потолок, и вы, если хотите, можете сделать то же самое. Тогда все, чье внимание приковано теперь к нам, решат, что я показываю вам новую люстру работы Джона Дэниела из Бристоля.

– Отлично, – весело ответила Кэтрин. – Превосходная мысль.

– А теперь взгляните на стены, их только что оклеили новыми обоями. Как бы вы назвали этот цвет? Сердоликовый или желто-коричневый?

– Трудно сказать…

– Но вы хоть согласны с тем, что цоколь белый?

– Да, и он украшен просто сказочными урнами.

– Ну, а теперь, уж коли я соблюл все внешние приличия, вы позволите мне пригласить вас на ужин?

– Ну конечно, – ответила Кэтрин, встретившись с ним взглядом. – Именно поэтому я и берегла этот танец для вас.

После октябрьского бала Мартин не видел ее несколько недель. Их следующая встреча произошла совершенно случайно.

Он приехал в Ньютон-Рейлз, где должен был осмотреть церковь, каменные стены и украшения которой требовали дорогостоящего ремонта. Он находился там уже почти час, делая тщательные пометки и зарисовки испорченных элементов конструкции, прикидывая, сколько и какого потребуется камня. Он уже заканчивал осматривать башню, как вдруг услышал скрип открываемой двери и, обернувшись, увидел Кэтрин.

– Мартин! Какое счастливое совпадение! – Она подошла к нему, подала руку, и ее прикосновение оказалось таким теплым, а улыбка и взгляд светились такой добротой, что унылый декабрьский день сразу показался Мартину ясным и солнечным. – Что вы здесь делаете?

Он объяснил ей цель своего приезда и показал зарисовки. Кэтрин же пришла сюда, чтобы побыть у могил своих близких. В руках у нее было несколько сосновых веток и душистый букет диких фиалок, которые она сорвала по пути.

– Сюзанна уехала на две недели в Лондон к Джинни и Джорджу, так что днем я теперь одна и сегодня утром решила навестить могилы. Мне захотелось уйти куда-нибудь из дома… из города… куда-нибудь в горы.

– Но это же так далеко от Гроув-энд.

– Если идти через поля, то нет, а я еще срезала дорогу, пройдя через Рейлз.

– Но это добрых три мили.

– Ничего, я с удовольствием прогулялась. А дорога назад в вашей компании доставит мне еще большее удовольствие. Вы подождете меня? Я не задержусь.

– Да, – ответил он. – Я вас подожду.

Погода этой зимой стояла теплая, и многие деревья в парке Рейлз еще сохранили листву. Красные клены горели огнем. И даже огромные каштаны, склонив к самой земле свои нижние ветви, все еще пребывали в своих желто-коричневых одеждах. Кэтрин даже сравнила их с монахами ордена оборванцев.

Мартин и Кэтрин шли медленно. Им многое нужно было сказать друг другу. Кэтрин, как всегда, задавала множество вопросов – ее интересовало все, что происходило в Рейлз. О своей жизни она предпочитала особо не распространяться, и Мартин не пытался задавать ей лишних вопросов. Из встреч с Диком он знал, что отношения мальчика с отцом оставались напряженными. Поэтому, чтобы не расстраивать Кэтрин, он старался избегать разговоров о Дике. Вместо этого он заговорил о Чарльзе Ярте и его успехах.