Чудовы луга - Кузнецова Ярослава - Страница 13

Глаза застило туманом, он переглотнул, пытаясь обуздать свою силу. Заставил себя дышать ровнее.

Мысли блуждали, он подумал, хорошо, что успели с восстановлением стены, походя подсчитывал верных людей, припомнилась карта и алые точки укрепленных лесных фортов, извилистая линия границы.

Разведка. План действий. А потом война.

Он рявкнул свите, чтобы те седлали и выметались.

Вспомнил злой взгляд девицы, поморщился.

Повычистить бы тут…все… да жратва нужна. Недолго сдерживал их ненависть залитый дегтем труп раделева капитана на сельской площади.

Я пришлю вам новый. И немного тепла хмурым осенним утром.

Перед тем, как сесть в седло, он запалил от еле тлеющих углей факел и швырнул его в сарай, на ворох сена.

А чтобы помнили свое место.

Найлы обступили Кая непроницаемой стеной.

Лайго придержал ему стремя.

7

— Да пусти меня! Больно ухо! — Кай отскочил к окну. — Я что, пятилетний? Ласточка? Сдурела совсем!

Он запыхался, взмок и выпитое вино ударило в слабую после болезни голову. Стучало в висках молоточками. В глазах опять начало темнеть.

Лекарка уселась на сундук и аккуратно расправила юбку. Потом положила обе руки на колени, ладонями вниз, очень ровно. Лицо ее ничего не выражало.

Кай заметался по комнате, едва не сшибая все углы. Саданулся коленом о кровать, взвыл, уселся, смяв покрывало. Молоточки стучали все сильнее.

— Не поднимай ветер, мальчик, — Ласточка продолжала сидеть спокойно. — Ты или расскажешь мне подробно и честно, что с тобой происходит, или я, как бог свят, выгоню тебя на улицу прямо сейчас. Я не могу допустить, чтобы ты в следующий раз выстудил кровь в жилах больного или обрушил кровлю.

Кай потряс головой, словно отметая ее слова, со стоном прижал руки к вискам, свел брови.

— Нечего тут стонать, рассказывай, — Ласточка была непреклонна. — Я не для того тебя держала у себя две недели и лечила, чтобы ты сам себя сгубил дурацкими выходками.

— Я ничего не знаю! — Кай глянул честными глазами. — Со мной никогда такого не было! Я не знаю, ну Ласточка…

— Хватит канючить! С тобой никогда такого не было, и потому я отдирала тебя от простыней, как рыбину со льда. Чтобы никто не увидел, что ты творишь в беспамятстве.

— Так ты поэтому меня забрала?

— А почему еще? — возмутилась лекарка. — Думаешь, мне приглянулись твои тощие кости? Или я обожаю не спать ночами, ворочаясь на сундуке? Он твердый, между прочим!

Кай сполз на пол, подобрался поближе. Глянул снизу вверх.

— Я не знал… — пробормотал он. — Я думал…

— Ты думал, что я такая же дура, как шестнадцатилетка Тинь. Это ей ты можешь морочить голову, и строить глазки, а мне уже много лет, Кай. Я не интересуюсь сопляками, которым еще надо держаться за материнскую юбку. Кстати, где твоя мать? Кто она?

— Умерла, — Кай уставился в пол, разглядывая чисто выскобленные доски. Провел пальцем по трещине в половице. — Моя мать умерла.

— Рассказывай, — велела Ласточка, сверля взглядом его затылок. — Я не верю, что все эти штучки начались только сейчас.

— Ну зачем тебе!?

— А затем. Я может смогу что-нибудь для тебя сделать. А может, и нет. Но мне надо знать, кто ты и что с тобой происходит.

Кай вздохнул, чувствуя давящее пожатие повязки на ребрах.

Ничего плохого ему эта женщина еще не сделала. Наоборот. Ну за ухо оттаскала, это не в счет. Гречка… и черт бы с ней. Почему он на нее так зол тогда?

— У тебя дети есть? — пробурчал он, не отрывая взгляда от половиц.

— Нет.

— А почему?

— По кочану. Мы ведь сейчас не обо мне говорим, так?

— А о ком?

— Кай!

— Ладно.

— Что ладно?

Он помолчал, подбирая слова. Это ей знать не надо, это и вовсе не стоит. И это. Вот то, пожалуй, тоже.

— Я так и вижу, как ты крутишься и выдумываешь, как половчее меня провести, — проницательно сказала Ласточка.

— Отстань, — огрызнулся он. — Я не люблю рассказывать.

— Да-да, ты таинственный и непостижимый. Но придется.

— Матери я не помню! — зло выпалил он, собравшись с духом. — Она была из благородных, это точно. Меня воспитал Вир, он брат ее был, двоюродный. Я жил с ним, пока не исполнилось пятнадцать. Был его оруженосцем. Я, наверное, плохо себя вел… А он…

— Лупил тебя доской от забора. Я его понимаю.

— Вобщем, он меня с детства опекал. Вир был странствующий рыцарь, иногда нанимался на службу на сезон-другой.

— И тебя с собой таскал.

— Ну да. Иногда мы часто переезжали с места на место. Он по-своему любил меня. И заботился.

Кай снова глянул на Ласточку, стараясь сделать взгляд попроникновеннее. Женщина задумалась о своем, но слушала внимательно. А он вдруг вспомнил, живо и ярко, как все было. Сколько крови он попортил своему рыцарю.

… Кай зашевелился, неуверенно поднялся на четвереньки, зачем-то попытался поправить оторванный рукав. Разьезжающимися глазами посмотрел на стоявшего над ним Вира.

Захихикал.

Пьян он был вдребезги.

— Вставай, — сказал Вир ровным баритоном. — Поднимайся на ноги, холера тебя забери. Не дело приличному юноше обжиматься в кабаках со всякой швалью.

Кай неуверенно встал на одно колено, ощупал виски, дернул головой, откидывая длинные волосы.

У Вира у самого были такие, смоляные, рассыпающиеся на отдельные перья, только с сильной проседью.

Кай отлепил от лица мокрую прядь и облизал губы. Свет факела плясал на его рыцаре, выхватывая пятнами то худые руки, то тень под скулой, то злые блестящие глаза.

— Вставай, Кай Вентиска — повторил Вир. — Нечего тебе тут делать. Пора спать. Пойдем.

Кай вцепился Виру в штанину, попытался встать на оба колена, его повело. Второй рукой он сцапал широкий рыцарский пояс, повис, потом шатнулся, уткнулся лицом в непотребное место и снова хихикнул, как публичная девка.

Ему было очень весело.

Вир глубоко вздохнул и вздернул того на ноги одним рывком.

Не зачем лекарке знать все это. Все равно ничего не поправишь.

— Иногда мы ссорились, — выдавил из себя Кай. — И тогда случалось… всякое. Молоко кисло. Свечи гасли. Это у меня с детства. Когда я злюсь. Или когда мне плохо. Или больно.

Он задрал голову, всмотрелся в спокойные светлые глаза. Неужели ей и впрямь не страшно? Слушает, что-то обдумывая про себя.

… - Иди вперед, я сказал! — взревел Вир, теряя последнее самообладание. — Иди, щенок, крысеныш, позор своей матери, пока я не погнал тебя пинками!

Он широко зашагал по коридору, подталкивая Кая. Тот сшибал углы, цеплялся за стены и спутника, потом, почти у самой двери их комнаты, рухнул на струганные доски и облевал порог.

Вир сцепил зубы, нагнулся и снова вздернул парня за шиворот. Другой рукой распахнул тяжелую дверь и швырнул его через всю комнату, не особенно целясь. Помедлил, переступил через пахнущую кислым лужу, заложил засов.

Кай влепился в стену и сполз около умывальника. За оконными ставнями поливал осенний дождь, холодный ветер кидал капли горстью, как горох.

Рыцарь перевел дух и привалился спиной к двери.

— Ладно, — сказал он, остывая. — Приведи себя в порядок. Завяжи штаны. Умойся. И ложись спать. Нам завтра выезжать.

Парень поднял голову и уставился на Вира сквозь спутанные пряди. Кривая ухмылка перекосила лицо.

— Ты мне не брат, не отец — чтобы указывать!

— Я твой дядя и опекун, этого довольно. Чего ты добиваешься?

Ветер налетел с удвоенной силой и затряс деревянные створки, грохая задвижкой.

— Я позор своей матери, ты сам сказал.

— Твоя мать умерла, спасая тебе жизнь.

— Ублюдок. Снежное отродье, — еще одна кривая улыбочка.

— Вины твоей в том нет. Вставай. Умывайся. Ложись спать.

Вир воспитывал мальчишку, как мог, а мог он плохо. Плохая нянька из бродяги рыцаря. Молчал почти до последнего. И только недавно, в пьяной ссоре, выложил ему всю правду.