Чудовы луга - Кузнецова Ярослава - Страница 30

Кай отстранил женщину и вошел, хрустя сухой соломой. В углу, за загородкой топталась коза, с печи уставились на пришельца три пары блестящих глаз, круглых от любопытства.

Грубо сколоченный стол, сундук вместо лавки, лестница из горбылей прислонена к темному проему, ведущему на чердак.

Небогато.

Кай сунул хозяйке архенту, скинул плащ и сел за стол, задвинувшись в угол, в самую тень. Масляный светильник чадил и потрескивал, освещая в основном сам себя.

Разглядев серебряную монету, женщина успокоилась и захлопотала вокруг позднего гостя — выставила перед ним чистую миску, протерев ее передником, наскребла овсянки из горшка, отрезала ломоть хлеба.

Кай принюхался, повертел носом. В последнее время он ничего толком не мог в себя запихать. Есть хотелось ужасно, но вид пищи вызывал отвращение. Хлеб — и тот в горло не лез.

Пока он ковырял овсянку, залитую духовитым козьим молоком, хозяйка накинула кожух и вышла во двор, обиходить кобылу.

Дети на печи зашевелились, повысовывали головы, начали шушукаться. Кай глянул на них равнодушно, зачерпнул каши, попробовал проглотить.

Не лезет.

— Слушай, свари мне супу, — попросил он, дождавшись, когда стукнет дверь. — Я тебе дам еще денег, много. Супу хочется.

Накатила усталость, такая сильная, словно он не ехал неделю по относительно ровной дороге, а тяжко работал. Тело болело, как избитое.

Хозяйка пожала плечами, кивнула. Поковырялась в ивовой корзине, достала несколько луковиц, муку из ларя.

Пряностей в этом бедном доме, конечно же, не водилось.

Коза в углу возилась, постукивала копытами, дергала солому из подстилки.

— Одна живешь, — сказал Кай, чтобы не молчать. — Что так?

— Муж с борти упал о прошлом годе, — неохотно ответил женщина, стуча ножом. Резко запахло луком, Кай поморщился. — Сгорел в единый месяц. А чего тебе?

— Как же ты тут одна справляешься?

— Да пропросту, что же сделаешь. Зимой тяжко, но держимся, а дров свекор подкинул.

Жареный лук шкворчал в масле, в горшок сыпанули муки.

Дети заныли, подталкивая друг друга локтями и норовя соскочить вниз.

— А ну цыть, оглоеды! — прикрикнула на них мать. — Вы-то супа не заслужили, бездельники.

— Ну мамаааа… — нудела старшая девочка с крысиными светлыми хвостиками, свешиваясь едва не по пояс. — А чего ему супу, с маслом, а нааам… вон он какой здоровый!

— Будете приставать, приедет Шиммель и заберет вас! — пригрозила хозяйка. — Посажу в мешок и отдам, не пожалею, разрази меня сто чертей и сивая кобыла!

Кай насторожился, прислушался.

— Кто это, Шиммель? — спросил он, стараясь не выдать своего интереса. — Я не местный…

— Вижу, что не местный, местный разве поехал бы в такую темень, да еще осенью… — женщина отложила ложку, принюхалась. — Да так, сболтнула я в сердцах. Эти обормоты к ночи всю душу повытрясут. Не слушайте ерунду всякую, господин.

— Шиммель на сивой лошади ездит! — пискнули с печи, — Она сама, как скелетина, из ноздрей огонь пышет!

— Шиммель — убивец страшный, пьет людскую и звериную кровь, взглядом леденит…

— Глаза у него, как плошки, совиные, во тьме видит! Удальцы лесные ему в жертву лошадиную голову приносят, а он им силу дает, кровушки насосавшись!

Хозяйка с раздражением гремела посудой, потом схватилась за огниво и бересту. Дрова не хотели разгораться. Искры сыпались и гасли в сухом мху. Огонь задыхался, не родившись. Каменные стенки печи выстыли изнутри, чадила потухшая лучина около прялки. У Кая зазвенело в ушах, предметы начали расплываться.

— Замолчите уже, окаянные! — женщина повернула к Каю перемазанное мукой и сажей лицо. — Городят, сами не знают, что. Свекор наплетет им… Это все дела разбойничьи, страшные, а он, всем известно…

— …сам в разбойниках ходил и душегубствовал! — ликующе завершила старшая девочка и уставилась на гостя.

— Да заткнетесь вы, стервецы мелкие! — взвыла доведенная до отчаяния мать и запустила на печь ухватом.

Наверху захохотали и заухали на разные голоса, не хуже стаи болотных привидений…

— Сладу с ними нет, — слышал Кай словно из-под воды. — Помогите, добрый господин, огонь разжечь. Не любит меня эта печь, гаснет и все тут. Холодная, как могила.

Кай пошевелился, пытаясь подняться. Пламя в светильнике трепыхнулось и умерло. Слабое мерцание в раскрытом зеве печи сменилось чернотой.

Стало очень тихо.

Хозяйка всхлипнула и в который раз ударила кремнем о кресало.

Судорожно втянула воздух и попробовала снова.

Ворох искр. Слабый белый дымок. Темнота.

Кай неторопливо выбрался из-за стола.

Напуганная женщина услышала шорох, выронила огниво и отступила назад, закрыв руками лицо.

— Осторожно, — сказал он. — На ведро наткнешься.

Тьма оказалась проглядной. Кай ясно видел очертания предметов и слабо подцвеченные золотым контуры женского силуэта. В висках стучало, сердце прыгало, как после порции хмельного.

Хозяйка заскулила, продолжая отступать. Ведро опрокинулось, плеснула вода. Дети сидели тихо, как мыши.

— Вот что, — Кай разозлился. Вот дура! — Я пойду наверх и спущусь через шестую четверти. Свари мне суп. Я не знаю, как ты это сделаешь, но я хочу жрать, черти полуночные! И ты мне его сваришь.

Он растянулся на чердаке, на чем-то сухом и колком, уставившись в сизое небо, плывущее и пляшущее над ним. Крыша больше не служила помехой взгляду.

Мысли метались и гасли, как искры в печи.

…взглядом леденит… пропищал в голове детский голосок… убивец страшный…

Внизу стучали, шептались, грохнуло и разбилось что-то глиняное. Заплакал ребенок. Потом все стихло, потянуло сквозняком.

Кай понял, что замерзает, плюнул и спустился обратно. Его встретила одна коза, неприязненно зыркавшая через загородку. Вокруг тела животного тоже золотилось неяркое сияние.

— И ты меня боишься, дурища стоеросовая, — парень протянул руку.

Коза замекала, отпрянула, перескочила через перегородку и умчалась в распахнутую дверь, стуча копытами.

В пустом холодном доме оставаться не хотелось, и Кай выехал в ночь. Приведет испуганная тетка односельчан с дубьем — кому охота?

Добравшись до кромки болот, он остановил кобылу, задумался.

Деревянная осклизлая тропа вела вглубь трясины, но выглядела достаточно надежной на вид.

В лунном свете поросшие мхом и осокой кочки казались твердой землей, ступишь — и иди себе.

Чудовы луга, так говорили местные.

Ступишь — и потонешь вместе с лошадью, концов не сыщут.

Не сыщут.

Кай привык бродяжить, с самого рождения — в седле, в дороге, редкие остановки в трактирах, в фортах, черт знает, куда занесет на следующий день. Толкнулось воспоминание, размывчатое, как из прошлой жизни, как не с ним бывшее… Горит камин, и Вир, живой, мрачный, усталый, сидит около огня, вытянув ноги.

Очередной форт, в гарнизоне которго можно переждать очередную зиму.

— Холодно, — ноет Кай, совсем еще мелкий.

И сыро, и овсяная похлебка на ужин, и злющий повар, и скользкое бревно во дворе, где тренируют мальчишек с деревянными еще мечами…

— Потерпишь.

— Я б во дворце пожил, — Кай смотрит в огонь и щурится, стараясь высмотреть саламандру. Трактирные байки: будто саламандры живут в языках пламени, в огне спят, огнем питаются.

Кто огненную змею увидит — век счастлив будет.

Нет змеи.

— Дворцы все заняты, — Вир возится с прорехой на крутке, тянет дратву, что-то там не ладится у него. — Вот вырастешь добрым рыцарем, пойдешь служить самому государю Лавенгу, или кому-нибудь из высоких лордов, насмотришься.

Он критически оглядывает дело своих рук и дергает краем рта.

— Если раньше не сдохнешь.

— А я слышал, у дролей город есть, где дома один краше другого. Да только в тех домах ни души. Заходи, кто хочешь, живи.

— Опять бабских сказок наслушался?

— И тепло там, — продолжает Кай упрямо. — И деревья даже зимой в цвету стоят, и музыка играет — не пойми откуда, красивая… А дома пустые… и у каждого дома — чаша с огнем, чтобы всякий мог во тьме увидеть и дойти до города того…