Пленница былой любви - Махмуди Бетти - Страница 33

Город перешел на военное положение. Электростанции были уничтожены. Всем рекомендовалось как можно меньше расходовать электроэнергии.

Наступили ночи страха и напряжения. В течение нескольких недель налеты повторялись через каждые две-три ночи, а потом и каждую ночь. По вечерам, с наступлением темноты, Махтаб жаловалась, что у нее болит живот. Много времени мы проводили вместе в ванной, молясь, плача и дрожа. Спали мы в столовой на полу под большим столом. Пледы, свисающие по бокам, должны были защитить нас от разлетающихся осколков стекла. Мы страдали от недосыпания. Налет бомбардировщиков был самым страшным, что я видела в своей жизни.

Однажды после лекций мы, как всегда, пошли за хлебом. В тот день мы хотели купить барбари – испеченный на дрожжах хлеб в форме овальных булок длиной в два фута. Такой хлеб, свежий, еще теплый, намного вкуснее лаваша. Мы ждали в очереди в пекарне более получаса, присматриваясь к уже знакомому нам процессу. Группа мужчин работала быстро, отмеряя порции теста, формуя и откладывая в сторону, чтобы оно подошло. Когда тесто уже было готово, один из них придавал ему окончательный продолговатый вид. Пекарь отправлял буханки в нагретую печь и вынимал их с помощью плоской лопаты.

Через некоторое время закончился запас теста. Один из мужчин бригады начал готовить новое. Он вложил конец шланга в большую бочку и открыл кран. Зная, что бочка будет наполняться долго, пекарь сделал перерыв и пошел в туалет. Когда он входил туда и потом, когда выходил, оттуда доносился смрад.

Мне было интересно, помоет ли он руки, прежде чем приступить к работе. В поле зрения не было ни одного умывальника. Я почувствовала приступ тошноты, когда пекарь вернулся к бочке и помыл руки в воде, предназначенной для приготовления теста.

Внезапно раздался звук сирены, предупреждающий о воздушной тревоге. Через несколько секунд мы услышали рев приближающихся бомбардировщиков.

Разные мысли проносились у меня в голове, разум пытался бороться с паникой. Что делать: спрятаться здесь или бежать домой? Я решила показать Муди, что мы сумеем справиться с любой ситуацией, тогда и в дальнейшем он будет разрешать нам выходить одним.

– Беги, Махтаб! – крикнула я. – Мы должны добраться домой!

– Мамочка, я боюсь, – заплакала Махтаб.

Я подхватила ребенка на руки. Какое-то чувство подсказывало мне, что нужно бежать с улицы Шариата. Я бросилась в лабиринт бесконечных переулков и мчалась так быстро, как только могла. А рядом мы слышали залпы противовоздушной артиллерии, взрывы бомб, стоны и крики гибнущих людей.

Осколки артиллерийских снарядов сыпались вокруг нас. Мы продолжали бежать.

Махтаб спрятала лицо у меня на груди. Ее пальчики впивались мне в спину.

– Ой, мамочка, я боюсь, мне страшно! – всхлипывала она.

– Все будет хорошо, – говорила я, перекрикивая шум. – Молись, Махтаб, молись!

Наконец мы и вбежали в калитку. Муди выглядывал уже в ожидании. Он открыл дверь и втащил нас в дом. Мы столпились в коридоре первого этажа, опираясь спинами о бетонную стену, и так стояли до конца налета.

Как-то я взяла Махтаб и Амира в колясочке в парк. Наш путь лежал мимо волейбольной площадки, где как раз проходил матч.

Махтаб качалась на качелях, когда я вдруг услышала громкие голоса. Посмотрев в ту сторону, я увидела четыре или пять белых полугрузовых машин марки «ниссан», блокирующих вход в парк. «Пасдары! Ищут здесь кого-то», – подумала я.

Я проверила, все ли в порядке в моей одежде. Пальто было застегнуто, платок на своем месте. И все-таки у меня не было желания встречаться с пасдарами, поэтому я решила вернуться домой и позвала Махтаб.

Толкая перед собой колясочку с Амиром и держа Махтаб за руку, я шла в сторону ворот. Когда мы приблизились к волейбольной площадке, я убедилась, что сегодня мишенью для пасдаров были парни. С помощью карабинов их погрузили в машины. Они молча повиновались.

Что с ними будет? Я поспешила домой, подгоняемая страхом. Настроение было испорчено.

Эссей открыла дверь. Я рассказала ей и Резе об увиденном.

– Это, вероятно, потому, что они собрались группой, – предположил Реза. – Нельзя собираться без разрешения.

– Что с ними будет? – спросила я. Реза пожал плечами.

– Не знаю, – сказал он безразличным тоном. Муди, по-своему прокомментировал инцидент:

– Напрасно пасдары не будут брать.

Иначе прореагировала Азар, когда я на следующий день в школе рассказала ей эту историю.

– Когда они видят группу ребят, то хватают их и отправляют на войну, – сообщила она с грустью. – То же самое делают в школах. Иногда подъезжают на грузовиках к школе для мальчиков и забирают учеников на фронт. Родители их никогда уже не увидят.

Как же я ненавидела войну! Она так бессмысленна. Я не могла понять людей, столь жаждущих убивать и до такой степени готовых умереть. Для Маммаля и Насерин жизнь, в том числе и их собственная, не имела большой ценности. Смерть – явление ординарное. Что человек может совершить без веры в Аллаха? Если даже случится худшее, то не было ли оно неизбежным? Их бравада во время бомбардировок не была притворной. Такая философия формирует мучеников-террористов.

Со всей силой это продемонстрировалось в пятницу пополудни, когда, как обычно, мы собрались в доме уже вернувшейся Амми Бозорг, где домочадцы бесконечно молились по случаю праздника. По телевизору шла трансляция проповеди. Я не обращала на это внимания до тех пор, пока не услышала возбужденных голосов Муди и Маммаля. Амми Бозорг вторила им стонами.

– Бомбят службу! – возмутился Маммаль.

Телевидение в прямом эфире показывало толпу правоверных, собравшихся на площади. Камеры были направлены в небо и отсняли иракские самолеты. Разрывы бомб образовали в толпе ямы, заполненные убитыми и ранеными.

– Там Баба Наджи! – вспомнил Муди. – Он всегда посещает моленья по пятницам.

Смятение охватило нижний Тегеран. Сообщалось о жертвах с обеих сторон, но хорошо спланированный налет свидетельствовал о явном перевесе Ирака.

Встревоженная семья ждала возвращения Баба Наджи. Часы пробили два, потом половину третьего. Баба Наджи никогда не возвращался с молений по пятницам позже.

Амми Бозорг приняла образ плакальщицы и, завывая, рвала на себе волосы. Она сменила цветную чадру на белую и уселась на полу, напевно декламируя Коран.

– С ума сошла, – сказал Муди сестре. – Ты должна дождаться, мы же ничего не знаем.

Родственники по очереди выбегали на улицу, высматривая патриарха рода. Проходили минуты в ожидании, полном напряжения, под ритуальное завывание Амми Бозорг. Казалось, что она гордится своим новым статусом вдовы.

Около пяти часов Ферест вбежала в дом с новостью.

– Он возвращается, – кричала она.

Весь клан собрался у дверей, чтобы схватить Баба Наджи в объятия, как только он переступит порог. Он вошел в дом медленно, молча, с потупленным взглядом. Все расступились, пропуская священного мужа. Его одежда была забрызгана кровью. К изумлению всех, он направился прямо в ванную, чтобы помыться.

Позднее Муди поговорил с ним и рассказал мне:

– Он переживает, что не погиб. Он хочет остаться мучеником, как его брат.

Муди не разделял слепого фанатизма своих родственников. Когда Тегеран привык к военному положению, командование гражданской обороны издало новые инструкции. Во время налета всем следовало находиться в помещении без окон на первом этаже. Мы вернулись в постель, чтобы немного отдохнуть в ожидании страшного сигнала, который выгонит нас на первый этаж под лестницу.

Там даже в присутствии Резы и Маммаля Муди не мог справиться с охватившим все его существо чувством страха. Он плакал, весь трясся в бессильной тревоге. Когда все заканчивалось, он проклинал американцев, но с каждым новым налетом в его словах становилось все меньше уверенности.

Время от времени наши глаза встречались, и это был краткий миг взаимопонимания. Муди осознавал, что несет ответственность за нашу судьбу, но он не имел ни малейшего представления, что в этой ситуации делать.