Огонь в крови - Хенке Ширл - Страница 80

Он невесело хмыкнул, чувствуя, что жало прежней горечи куда-то исчезло.

— Оглядываясь назад, я понимаю, что она соблазнила меня.

И тут же, подняв брови, уставился на покрасневшую Лиссу, которая тем не менее смело встретила его взгляд.

— А может, дразнила тебя немного…

— Немного? Так или иначе, мы стали любовниками. Она утверждала, что я у нее первый. Даже не зная ничего о белых девственницах-недотрогах, я понимал, что она лжет, — продолжал Джесс, осторожно обводя кончиком пальца горячую щеку Лиссы.

— Но верил ей и вбил себе в голову кучу дурацких фантазий. Копил несколько месяцев, чтобы купить ей дорогое обручальное кольцо. В ту ночь, когда я собирался отдать его Монике, к форту подъехали вожди мятежников с белым флагом. Я рассказывал Монике о своих великих планах возвращения в Техас, когда в комнату ворвался ее отец. Он хотел потребовать, чтобы дочь спряталась, пока туареги будут в форте. Но выбрал неудачный момент — только перед этим мы занимались любовью. Отец застал нас в постели. Моника вскочила и начала плакать, вопить, что я изнасиловал ее. Я схватил кольцо и объявил, что намереваюсь выполнить свой долг и жениться на его дочери. Он расхохотался… Сказал, что уже устроил ее брак с каким-то офицером, белым, да к тому же титулованным и с кучей денег. Моника обо всем знала. Оказалось, что она собиралась через месяц отправиться в Алжир, чтобы готовиться к свадьбе. Я был просто развлечением, игрушкой, пока она умирала от скуки в пустыне.

Лисса прекрасно представляла, как глубоко была ранена гордость Джесса. Она крепко сжала его руку.

— Он велел бы меня казнить без липшего шума, под каким-нибудь выдуманным предлогом — предательство, попытка к бегству, — продолжал Джесс, — только чтобы слухи о связи дочери с дикарем не дошли до алтаря. Для полковника и его дочери я был ничем не лучше презренного кочевника. Но туареги перехитрили Дюпре. Белый флаг послужил предлогом пробраться в форт. Они сумели взорвать пороховой погреб, и тут начался ад. Дюпре потерял половину людей и собственную жизнь, прежде чем все было кончено.

— А что случилось с Моникой? — поинтересовалась Лисса.

— Ей удалось выжить. На следующей неделе, когда подошло потепление, она уехала в Алжир и вышла замуж за своего нареченного. Я продал кольцо и послал деньги матери. Когда в следующий раз нам дали увольнение, я дезертировал. Сел на корабль на Майорке, а оттуда добрался до Нью-Орлеана.

— И стал наемником, — добавила Лисса, поняв все, страдая за человека, чьи мечты так рано увяли.

Джесс с тоскливой улыбкой взглянул на Лиссу.

— Много лет я снова и снова перебирал подробности той сцены в спальне Моники, вспоминал, как она лгала отцу, называя меня американским дикарем, человеком, за которого никогда не смогла бы выйти замуж, слышал его презрительный смех… Я понимал, какая пропасть отделяет меня от общества белых, и терзался этим.

— А сейчас?

— А сейчас все наконец исчезло. Ты была права, когда обвиняла меня в бегстве от тех, кого люблю. Всю свою жизнь я провел в скитаниях. Но больше не хочу. И никогда не буду убивать за деньги. Мне ни к чему доказывать что-то. Я всегда буду рядом и не покину вас.

— Дома, наконец дома, — прошептала Лисса, целуя его, счастливая, что может быть уверена в его любви. Призраки прошлого исчезли навсегда.

— Завтра мы поедем и заберем Джонни с Кормаком, Тейта и Джонаха.

— Это завтра… А теперь… как насчет братьев и сестричек для Джонни? — тихо пробормотал Джесс.

Лисса прижалась к нему, с радостью принимая столь заманчивое предложение.