Мужья и любовники - Харрис Рут - Страница 92

– Я боялся ослепнуть, – признался он врачу, – и старался привыкнуть к этой мысли.

– Теперь ничего не надо бояться, – ласково сказал врач и улыбнулся, ожидая ответной улыбки. Но вместо нее увидел слезы.

Кирк не плакал с тех пор, как держал в руках мертвое тело отца. Слезы лились и лились, не останавливаясь. Отец умер, а глаз сохранился. Почему? Это несправедливо. Он с радостью бы отдал глаз в обмен на жизнь отца.

Он потерял и Скотта. Тот, вероятно, по-прежнему винил его в смерти отца и, наверное, поэтому ни разу не навестил в больнице. Он бы с наслаждением отдал глаз, лишь бы вернуть Скотта, старину Скотти, который был его лучшим другом, союзником, товарищем по играм, любимым братом.

У Кирка заживали раны, но болела душа – Скотт обвинял его не только в смерти отца, но и в покушении на свою жизнь, и где-то в глубине сознания Кирк знал, что брат был прав.

Если бы только тем летом он жил дома, если бы только можно было забыть тот момент в лаборатории, когда у него возникло желание убить брата.

Когда Кирка выписали из больницы, мать сказала ему, почему Скотт ни разу не появился у брата. Он находился в Ковингтоне, психиатрической лечебнице, расположенной в северной части штата Мичиган.

– Почему? – потрясенно воскликнул Кирк. Ему хотелось задать тысячу вопросов. Почему Скотт пытался убить себя? Возможны ли повторные попытки? Лучше ли ему? Увидит ли он когда-нибудь брата?

– Доктор говорит, что у него тяжелая депрессия. Он нуждается в лечении, – тихо сказала Элисса. Она жила теперь на транквилизаторах, но даже они были бессильны исцелить боль двух трагедий, случившихся тем летом.

– Как думает доктор, Скотт снова попытается это сделать? – спросил Кирк. Ему обязательно надо это знать. – Как он думает, мы еще увидим Скотта – прежнего, настоящего Скотта?

– Давай лучше не будем об этом, – взмолилась Элисса, и на глазах ее выступили слезы. Она теперь часто плакала. – Давай лучше поговорим о чем-нибудь приятном.

Летом 1953 года Кирк Арнольд потерял отца и брата. Это было лето вопросов – вопросов, которые неотступно преследовали его. С отцом и братом было явно что-то не в порядке. А с ним? Может, и он обречен повторить их судьбу? Может, и он обречен на самоубийство?

Другой вопрос был еще страшнее: повторится ли день, когда он снова захочет кого-нибудь убить? И окажется ли кто-нибудь рядом, чтобы его остановить?

Глава III

– Слушай, а ведь у этого Скотта Арнольда потрясающе сексуальный вид, – заметила одна медсестра, обращаясь к Бонни Уиллси. – Он напоминает мне Джеймса Дина. – За шесть недель Скотт превратился из веснушчатого буяна в высохшего мизантропа.

– Мне кажется, его брат еще сексуальнее. Он напоминает мне Джона Кеннеди, – ответила Бонни, имея в виду сенатора из Массачусетса, чья фотография недавно появилась на обложке «Лайфа» в связи с его женитьбой на молодой француженке Жаклин Бувье. – Только еще симпатичнее.

– Он тоже находит тебя милашкой, – подмигнула та, что постарше, и Бонни вспыхнула. По правде говоря, она и сама заметила, что Кирк Арнольд к ней неравнодушен. Она часто думала, что стоит ему сделать шаг навстречу, и она с готовностью откликнется.

Бонни Уиллси была ровесницей Кирка. Но происхождение у них было разное. Ее отец, пресвитерианский священник, руководил миссией, предоставляющей приют сиротам и бездомным в Чикаго, а мать работала на раздаче бесплатных обедов.

Бонни росла в скромном приходе. Спокойная, уравновешенная, скромная, она с седьмого класса решила, что посвятит жизнь служению людям. Заканчивая школу, она записала в дневнике: «Желание: стать Флоренс Найтингейл», Она поступила в школу медсестер в Чикаго и хотела работать в психиатрическом отделении. Она была чуткой девушкой и знала, что физическая боль не самое страшное в жизни. Бонни проходила практику в Ковингтоне, когда туда положили Скотта Арнольда.

Поначалу Скотт отказывался подниматься по утрам, есть, разговаривать. Дни он проводил один, запершись в комнате, вновь и вновь проигрывая полюбившуюся пластинку «Хорошо бы ты была здесь». Отказываясь от всякой еды и ограничиваясь только чашкой черного кофе ежедневно, он потерял двенадцать фунтов в первые десять дней нахождения в Ковингтоне.

– Нам придется прибегнуть к искусственному питанию, если он не начнет есть сам, – сказал на пятиминутке доктор Адам Маршан, психиатр Скотта.

– Иногда он говорит со мной, – сказала Бонни. У нее были карие глаза, каштановые волосы и на редкость нежная, слегка веснушчатая кожа. Красота ее была почти викторианской, а по возрасту она была ближе всех к Скотту. – Может, я попытаюсь убедить его поесть?

С разрешения доктора Маршана Бонни предложила Скотту свое любимое блюдо: гамбургер с майонезом – впервые она попробовала его, когда ездила с родителями в Калифорнию на одну церковную встречу.

– Хлеб надо поджарить, мясо – с кровью, но не сырое, – говорила она Скотту, когда они прогуливались по больничному двору. – И надо побольше салата, помидоров и майонеза.

– Майонез с гамбургером? Что за чушь! – сказал Скотт, предпочитавший кетчуп.

– А вы что любите? – спросила она, поворачиваясь к нему.

– Апельсиновые дольки, – ответил Скотт. Он почувствовал интерес к Бонни. Она не похожа на дурочек, которые задают глупые вопросы и удовлетворяются глупыми ответами. – Знаете, с ванильным мороженым внутри. Папа, бывало, покупал их нам, когда мы летом отдыхали на озерах. Холодильник всегда был забит ими.

В тот же день Бонни отправилась в город и накупила апельсиновых долек. Обнаружив в холодильнике любимое лакомство, Скотт ел их целый месяц, так что потом уж и видеть не мог.

– Брат говорит, что вы помогли ему больше, чем все доктора, вместе взятые. – С этими словами Кирк впервые обратился к Бонни. Они встретились в приемной, где Бонни аккуратно раскладывала на столиках журналы и поливала цветы. – Брат обязан вам жизнью.

Бонни моментально вспыхнула – так краснеют люди с бледной кожей, поэтому они никогда не могут скрыть своих чувств.

– Это просто потому, что я провожу с пациентами больше времени, чем доктора, – скромно ответила она. – К тому же, насколько я знаю, это вы спасли ему жизнь. Это вам он обязан.

Теперь пришла очередь краснеть Кирку.

– Но ведь Скотт мой брат, – сказал он просто, и этим было сказано все.

Только ей было непонятно, почему Скотт упорно отказывался разговаривать с Кирком, лишь умолял забрать его из Ковингтона, называя это место сумасшедшим домом.

– Я совершенно здоров! – сердито повторял он. – Единственное, на что способны эти идиоты, так это задавать вопросы. Вопросы, вопросы, вопросы. Ну и что толку? Забери меня отсюда!

Кирку очень хотелось сделать то, что просил брат. Лишь бы ему было хорошо. Лишь бы тот вернул ему свою любовь. С другой стороны, Скотт хотел совершить самоубийство, и доктор Бэзилин, их домашний врач в Гросс-Пуанте, рекомендовал ему курс психиатрического лечения. Кирк считал, что врача, который знает Скотта с детства, надо слушаться.

– Но почему бы не попробовать? – говорил он Скотту. – Доктор Бэзилин считает, что это должно помочь.

– Помочь?! Кому?! – яростно спросил Скотт, как будто речь шла неизвестно о ком.

– Тебе, – мягко ответил Кирк.

– Мне? А зачем мне помогать? Я прекрасно себя чувствую. Я не сумасшедший! Да и к тому же, что Бэзилин понимает? – мрачно продолжал Скотт. – Это же просто болван.

Переубедить его было невозможно.

Жизнь Элиссы Арнольд проходила в каком-то тумане. Она никогда не говорила о самоубийстве мужа и о попытке самоубийства сына. Она никогда не делилась своими переживаниями и жизненными планами. Кирк водил ее в кино и играл с ней в скреббл. Они вместе смотрели телевизор и вместе ужинали. О чем они только не болтали – о гавайских рубахах Гарри Трумэна, о новозеландце Эдмунде Хилари и шерпе Норкае Тенцинге – первых покорителях Эвереста, о том, нужно ли гладить новые фасонные рубашки или, говорится в рекламе, они в этом не нуждаются. То есть обо" всем, кроме того, что произошло в их семье.