Вторая мировая война - Уткин Анатолий Иванович - Страница 223

В войне происходит нечто важное. К традиционной жертвенности наших воинов добавляется хладнокровие и расчет, к отваге — умение. Рождается новая армия, с 1 января ее офицеры наденут традиционные российские офицерские кителя со стоячим воротничком, но это лишь малый знак признания бесценности военных знаний и полководческого таланта.

Уверенность Запада

Когда 15 декабря 1942 г. посол Великобритании Керр, вернувшись из Москвы, узнал о планах британского командования на 1943 год, он буквально впал в отчаяние. По мнению Керра, «мы не представляем себе того напряжения, в котором находятся русские. Советская армия и в целом русское руководство боится, что мы создадим гигантскую армию, которая сможет однажды повернуть свой фронт и займет общую с Германией позицию против России». Фантастичен ли такой поворот событий? Посол посчитал нужным сказать Черчиллю, что в «Британии высказываются мнения, которые прямо или косвенно поддерживают это опасение русских». Известие о том, что в 1943 году не будет открыт настоящий второй фронт, явится подлинным «шоком» для Сталина. «Невозможно предсказать, какими будут результаты этого». Но аргументы Керра не заставили Черчилля пообещать предпочтение в 1943 году высадки во Франции (как это было обещано Сталину) проведению средиземноморской стратегии (как рекомендовали начальники британских штабов). Полагая, что две крупнейшие континентальные державы, борясь и ослабляя друг друга, действуют в «нужном направлении», премьер-министр поставил во главу угла задачу сохранения основы вооруженных сил и укрепления связей Британской империи в наиболее уязвимом месте — Средиземноморье.

К этому времени Черчилль уже не сомневался в том, что немцы не пробьются через Кавказский хребет. Поэтому он задумывается над тем, как использовать немалые английские силы генерала Окинлека в Иране и Ираке. Теперь Черчилль считал, что их можно будет послать в Восточное Средиземноморье (или в Турцию, если та вступит в войну). А если возможно переместить эти силы в Восточное Средиземноморье, то почему бы не использовать их в Южной Европе?

В это время американские военные аналитики полагали, что Германии скорее всего удастся нанести Советскому Союзу ряд тяжелых поражений и вероятие выхода Советской Армии за пределы своих границ еще крайне отдаленно. Разумеется, поведение Лондона, отнюдь не склонного пока ринуться в бой на континенте, по-своему удовлетворенного страшным напряжением как Германии, так и Советского Союза, принималось во внимание американцами. И когда Рузвельт писал Черчиллю, что «русский фронт имеет для нас сегодня величайшее значение, он самая большая наша опора», в это вкладывался также и тот смысл, что напряжение на Восточном фронте дает Америке время и возможности развертывания своих сил.

Историческая истина вынуждает сказать, что в этот самый суровый для СССР час его союзники — американцы и англичане — застыли в выжидательной позиции. Стало ясно, что обещанный второй фронт в Европе открыт не будет не только в текущем, но и в следующем году. Уэнделл Уилки, возглавлявший республиканскую партию, политический соперник Рузвельта, говорил тогда в Москве, что невыполнение решения об открытии второго фронта порождает «страшный риск». Между тем замену операции в Европе Рузвельт и Черчилль к обоюдному удовлетворению нашли в высадке в Северной Африке.

Координация военных усилий требовала встречи на высшем уровне. Но Западу не с чем было прийти на такую встречу. 10 декабря 1942 года премьер-министр Черчилль писал Рузвельту: «Он (Сталин) думает, что мы предстанем перед ним с идеей «никакого второго фронта в один девять четыре три». С точки зрения Рузвельта, встреча на данном этапе, когда немцы достигли Волги, когда СССР был связан борьбой не на жизнь, а на смерть, в то время как США могли выбирать время и место своих ударов, когда США могли увеличить или уменьшить поток помощи, была бы благоприятной для американской стороны. Но Сталин по понятным причинам не прибыл на встречу Черчилля и Рузвельта в Касабланку в январе 1943 года. Первая встреча «большой тройки» состоится лишь в конце 1943 года в Тегеране.

Начали определяться перспективы создания атомного оружия. Обеспокоенность Рузвельта была несколько смягчена первыми практическими результатами американских физиков. Второго декабря 1942 года физики лаборатории Чикагского университета осуществили первую в мире управляемую ядерную реакцию. Центр тяжести в американских исследованиях начинает смещаться с теоретических и лабораторных исследований к опытно-конструкторским работам. Президент Рузвельт очертил совокупность специальных мер, направленных на сохранение секретности расширяющихся работ. В США создавалась сложная система прикрытия крупного научно-промышленного проекта. Руководитель проекта генерал Гроувз предпринял необычные даже для военного времени меры безопасности. Посмотрим, от кого он хранил секрет прежде всего. Цитируем генерала Гроувза: «Через две недели после того, как я взял на себя руководство проектом, у меня навсегда исчезли иллюзии в отношении того, что Россия является нашим врагом и проект осуществлялся именно на этой основе». В ходе осуществленного позже сенатского расследования генерал Гроувз рассказывал о том, что президент Рузвельт был полностью осведомлен об информационной блокаде своего главного военного союзника.

Предельно централизуется руководство проектом «Манхеттен», оно становится засекреченным в чрезвычайной степени. Даже начальник штаба армии Дж. Маршалл и вице-президент Г. Уоллес отныне получали очень ограниченный доступ к ядерной информации. Кроме военного министра Г. Стимсона, прямой контакт с президентом по данному вопросу имели Л. Гроувз, В. Буш и Дж. Конант.

Эти трое держали президента в постоянном напряжении относительно возможностей германской науки и промышленности первыми прийти к финишу, первыми создать самое могущественное оружие века. Ванневар Буш прямо заявил Рузвельту, что «вполне возможно, что Германия находится впереди нас и сможет создать сверхбомбы быстрее, чем мы». Чтобы получить более ясное представление о степени возможного превосходства немцев, предлагалось послать специалиста-физика в Швейцарию под прикрытием дипломатического паспорта и постараться установить связь с германскими учеными. Американские специалисты предприняли интенсивные усилия для определения степени «зрелости» немецких исследований по статьям в научной печати, по характеру осуществляемого в рейхе строительства закрытых центров. Рассматривался даже проект похищения Г. Гейзенберга, директора Института кайзера Вильгельма.

Будущее стало казаться не таким уж простым. И Рузвельт делает ставку прежде всего на резкое увеличение внутренних резервов. После детального обзора состояния дел Дж. Конант пришел к заключению, что принцип создания атомной бомбы найден и дальнейший путь будет представлять собой «решение множества проблем механики». К осени 1944 года будет создана «пара бомб». Фактом является, что в конце 1942 и в первые месяцы 1943 года Рузвельт предпринял подлинное ускорение разработки проекта.

Рузвельт и его окружение не были уверены, сможет ли атомное оружие быть использованным в ходе текущей войны. Но они полагали, что получают могущественный инструмент воздействия на послевоенный мир, получают новый фактор международных отношений. Будущую ядерную дипломатию Рузвельт обсуждал, собственно, не с американцами, а с англичанином Черчиллем. Складывается впечатление, что в ответ на согласие Черчилля быть младшим партнером коалиции Рузвельт согласился на первых порах приобщать английского союзника к атомным секретам.

Но и это вскоре показалось Рузвельту лишним на пути к невероятному военному могуществу. Как только американцы увидели реальную перспективу создания атомного оружия, это отразилось на дипломатии, в данном случае союзнической. Англичане, которые были так нужны на начальном этапе, теперь стали восприниматься помехой, нежелательными свидетелями, лишними потенциальными обладателями сверхоружия. Конант пишет Бушу, что «не видит смысла в совместных усилиях, когда речь заходит о собственно развертывании и производстве». От него поступает предложение ограничить сотрудничество с Англией.