Дочь оружейника - Майер Генрих - Страница 81

– Теперь Мария свободна, – прибавил он. – Я сердечно жалею о смерти благородного человека, которому она была назначена и никогда, даже в порывах безумной страсти, не желал, чтобы граф Шафлер погиб неожиданно; злодей Перолио уже наказан за свои преступления. Я не могу даже отомстить за моего друга. Если бы я не был уверен, что Мария тоже любит меня, то не тревожил бы ее; но я боюсь, что она захочет навсегда остаться в монастыре. Не допускайте ее до того, матушка, умоляю вас.

– Будь покоен, мой милый Франк, я не удержу в клетке хорошенькую птичку, хотя сначала думала сделать это, потому что полюбила от души твою кроткую Марию. Но тебе я отдам ее… только не так скоро; ты понимаешь, что надобно приготовить и ее, и отца.

– О, я буду ждать сколько хотите, только бы мне быть уверенным, что Мария будет моей! Я теперь так счастлив, у меня есть мать.

И действительно, радость его была так велика, что он в первое свидание с настоятельницей даже не спросил ее об имени отца, но потом он решился упомянуть об этом и монахиня отвечала твердо:

– Ты об этом узнаешь после. Покуда уважай твоего государя и повинуйся ему во всем. Когда меня не будет, он откроет тебе тайну твоего рождения.

Франк был так счастлив, что не настаивал, и время шло для него незаметно. Марию тоже было не трудно уговорить быть женой того, кого она так любила; только Вальтер удивлялся этому браку и долго не соглашался на него, говоря, что привык считать Франка братом Марии. Однако удостоверившись, что дочь его любит нового любимца епископа не как брата, он, наконец, догадался, что она скрывала от него свои чувства и неохотно шла за Шафлера.

Ровно через год после описанных происшествий Фландрия праздновала заключение прочного мира; удочки и трески обнимались и пили за здоровье императора Максимилиана, положившего конец междоусобной войны. Правда горсть недовольных сбиралась опять возобновить борьбу, если не удовлетворят их требований, что случилось действительно, потому что беспорядки продолжались еще несколько лет, но партия удочек была уже так слаба, что нечего было ее опасаться, и она могла вести только разбойничью войну. После истребления Черной Шайки и перехода всех значительных лиц на сторону бургундца, который обещал им всевозможные вознаграждения, у удочек не осталось ни армии, ни начальников, а главное – не было денег. Большие города сдались епископу, а бурграф сам положил оружие и удалился в свой крепкий монфортский замок.

Весь Утрехт праздновал возвращение епископа и толпился у собора, где готовилось новое великолепное торжество. Говорили, что любимец государя, пожалованный Максимилианом в графы и получивший от епископа богатые поместья, будет в этот день венчаться с благородной сиротой, воспитывавшейся в монастыре св. Берты. Сам епископ будет совершать брак, и все вельможи приглашены в великолепный дворец, приготовленный для молодых.

В этот день настоятельница монастыря в Дурстеде решилась выйти из своего уединения и хотела сама благословить молодую чету. Вальтер был совершенно счастлив и не заметив, что во время обряда старый монах Ральф стоял сзади него и со слезами молился о счастье новобрачных.

Когда поезд отъехал от собора при громких кликах народа, в толпе по обыкновению начался шум и говор:

– Как хорош молодой граф, – говорила плотная мещанка, – только я удивляюсь, зачем в собор пустили работников амерсфортского оружейника Вильгельма, тогда как нас не пускали.

– Я видел в процессии и старого оружейника Вальтера, – подхватил пивовар, – да знаете ли, что молодая графиня похожа на дочь Вальтера, которая давно пропала?

– Вот что выдумал! – вскричала торговка. – Точно я не знала бедную Марию. Правда, она была хороша, но молодая просто красавица.

И толпы разошлись, толкуя и споря о том, чего не знали, а в это время во дворце происходил роскошный пир, царицей которого была дочь оружейника. В числе служителей был Видаль, первый оруженосец молодого графа, а Генрих занимал должность распорядителя и управлял бесчисленными слугами. Все казались счастливы и довольны, все веселились от души; только один Берлоти, бывший в числе гостей, потому что епископ занимал у него деньги, сидел печальный и мало пил из золотого кубка. Он заметно постарел, совсем сгорбился, не занимался красотой женщин и когда все пили за здоровье новобрачной и восхваляли ее красоту, Соломон поднял глаза на бывшую свою пленницу и проговорил со вздохом:

– А все же Жуанита была лучше.

Только он один и вспомнил о доброй девушке. О благородном Шафлере не вспоминал никто…