Вместе с Россией - Иванов Егор - Страница 111

«Сколько надо было пережить, чтобы так измениться!» — подумала Настя.

Мария Алексеевна, отзавтракав и налюбовавшись Алешенькой, тактично удалилась, заявив, что ее ждет старая знакомая.

— Настенька, любовь моя! — вымолвил Алексей негромко, и в душе Насти задрожали все струны. — Я столько передумал разных дум, столько размышлял над нашей жизнью и задавал вопросов о ее смысле, что пришел к очень важным выводам…

Алексей делился с женой своими переживаниями, мыслями о человеческом величии и низости, о чести и бесчестье, о служении Родине и службе царю. Настя хорошо его понимала. Она оказалась не только милой подругой в жизни, но и большим и умным другом.

«Какое это великое счастье, иметь всегда рядом такого человека, как Настенька!» — думал Алексей, чувствуя, что жена разделяет каждую его мысль, каждое движение души. Насте можно было доверить самое сокровенное, еще неустоявшееся и только нарождающееся в душе, оказывалось, что в тот же миг те же мысли и те же слова готовы были сорваться и с ее уст…

Им казалось, что они и на минуту не могут расстаться, но Алексею нужно было сегодня же явиться в Генеральный штаб и представиться начальнику генералу Беляеву. Он рассчитывал испросить хотя бы недельный отпуск.

Полковнику повезло. Начальство приняло во внимание всю его одиссею и расщедрилось на целых три недели. Соколовы уехали в Крым, в Гурзуф.

84. Могилев, июль 1916 года

После утреннего кофе, велев сообщить генералу Алексееву, что доклад на сегодня отменяется, Николай отправился в загородную поездку. Два мощных кабриолета «рено», в первом из которых расположились царь и один из самых приближенных к нему людей — дворцовый комендант Воейков, а во втором глотали пыль солдаты-конвойцы во главе с офицером, устремились по дороге на Шклов. Живописный и неширокий Днепр вьется здесь среди пологих холмов — отрогов Смоленской и Оршанской возвышенностей. Радовали глаз светлые сосновые леса, их не успели свести предприимчивые перекупщики.

Сегодня царю предстоял важный разговор с человеком, специально вызванным в Ставку — председателем съезда металлургистов, товарищем председателя Государственной думы Александром Протопоповым.

У Николая голова шла кругом. Штюрмер, которого он считал сильной личностью и потому назначил в январе премьером, пока не мог справиться с думской оппозицией. Совсем недавно, в начале июля, царь, наконец, решился. Когда Сазонов, этот заводила смуты внутри Совета министров, взял краткосрочный отпуск и поехал отдохнуть в Финляндию, Николай уволил его от должности и назначил исполнять ее того же Штюрмера. Не беда, что новый министр, принимая иностранных послов, сажал с собой рядом товарища министра Нератова, и тот вел всю беседу, а Штюрмер лишь произносил «Мгм!» и «Надо полагать!..».

Гораздо большую опасность государь видел в поведении союзных послов и правительств. Первыми, как водится, о смещении своего милого дружка Сазонова пронюхали Палеолог и Бьюкенен. И что возмутительно — прослышав от Нератова об отставке Сазонова, бесцеремонный сухарь Бьюкенен снова осмелился влезть во внутренние дела русской империи!..

«Это совершенно невероятно! — возмущался мысленно Николай, — который раз он позволяет себе учить меня, вмешиваться в мои распоряжения!.. Однажды он посмел предлагать мне отдать нашу половину Сахалина японцам за японский корпус и так и не понял, что совершил грубую бестактность… Теперь он осмеливается присылать мне секретную телеграмму…»

На лице главковерха, мчащегося в автомобиле по мягкой грунтовой дороге со скоростью пятьдесят верст в час, не отражалось ничего, кроме удовольствия от езды. Но разум его кипел, он даже вспомнил слова телеграммы Бьюкенена ему, самодержцу всея Руси:

«До меня дошли упорные слухи, что ваше величество возымели намерение освободить господина Сазонова от обязанностей министра иностранных дел вашего величества. Так как мне невозможно просить аудиенции, я решаюсь на это личное обращение к вашему величеству и прошу, прежде чем вы примете окончательное решение, взвесить серьезные последствия, которые может иметь отставка г. Сазонова на важные дипломатические переговоры, которые ведутся сейчас, и на еще более важные переговоры, которые не замедлят возникнуть по мере продолжения войны».

«Каков нахал! — думал царь. — Указывать мне, кого следует держать в министрах!.. Угрожать провалом дипломатических переговоров сейчас и потом!.. Это переходит всяческие границы! Самое возмутительное, что это, оказывается, не личная позиция, позиция зарвавшегося британского посла, а мнение и его правительства!.. Ведь Бенкендорф из Лондона сообщает, что отставка Сазонова сразу же подернула дымкой доверие британского правительства к русскому, что в Лондоне считают этот законный акт русского царя событием такого „глубокого значения“, что им „потрясен весь мир“!..

«Зашевелились крысы в норе… — размышлял Николай. — Когда я назначил Штюрмера председателем Совета министров, они тотчас поняли, что мы сделали знак Вильгельму о нашей готовности к разумным переговорам. Теперь эта история с Сазоновым — долго не удавалось избавиться от него, но теперь дело должно пойти на лад… Вот и Воейков доложил, что Протопопов имел в Стокгольме какие-то беседы с немцами… Надо посмотреть на него — может быть, он один из тех, на кого можно опереться?»

— Кто этот господин Протопопов, кого мы будем сегодня принимать? — спросил Николай дворцового коменданта.

— Достойнейший человек! — мгновенно отозвался Воейков, словно ждал именно этого вопроса. — Он — офицер конногвардейского полка, получил в наследство расстроенное имение отца и поэтому немного «земец»… Посему — понимает помещиков и крестьян… Получил большое промышленное дело и стал металлургистом… Значит — понимает и господ промышленников. Через металлопроизводство связан с Круппом и Стиннесом…

На дороге показалось большое село. В солнечных лучах над ним высоко золотился крест на маковке церкви.

— К собору! — приказал Николай шоферу.

Церковь была открыта, но службы не велось — все прихожане были на работах в поле. Увидев два авто, через церковный двор рысцой бежал старый священник. Он сослепу не узнал в военном, одетом в походную форму Ахтырского полка, государя императора, но сообразил, что прибыло лицо очень высокое.

— Владимир Александрович! — обратился царь к Воейкову. — У вас есть с собой какая-либо сумма? Я хочу дать на храм!..

— Что вы, ваше величество! — отказался скупой до крайности дворцовый комендант. — Я с собой наличные не имею…

Поручик — начальник конвоя осмелился протянуть свой бумажник.

— Ваше величество! Отдайте все!..

Царь милостиво кивнул ему, взял деньги из портмоне и протянул попу.

— Святой отец, примите мой вклад…

Настоятель стоял ни жив ни мертв. «Ваше величество!» — так вот кто пожаловал в деревенскую церковь… Машинально он взял ассигнации.

— Пойдемте, господа! — пригласил Николай всех в церковь. — Отслужим молебен о благополучии в начинаниях…

Кивнул Воейкову:

— Запишите, сколько я должен поручику!..

…Обратно Николай ехал умиротворенный общением с богом. Его мысли плавно текли, он думал, что, может быть, этому Протопопову дать сначала министерство торговли и промышленности, учитывая его опыт металлургиста и связи с иностранными промышленниками… А может… Ах, как нужна сильная рука в министерстве внутренних дел!.. Не поставить ли туда Протопопова?.. И Аликс что-то в этом роде писала… Во всяком случае этот господин ей понравился… Бог даст, может, и замирение с Вильгельмом еще выйдет!

Только одна злая мысль мелькнула у Николая: «Надо перестать цензуре одергивать тех журналистов, коим не нравится коварство Альбиона!» Он тут же сообщил ее Воейкову для принятия дальнейших мер…

85. Могилев, июль 1916 года

В семь часов двадцать минут приглашенные к высочайшему обеду офицеры и статские господа собрались в апартаментах бывшего губернаторского дома. Скороход спрашивал фамилии тех, кого не знал в лицо, и сверял со своим списком. Тут же, у дверей, стояли навытяжку двое солдат Сводного пехотного полка, охранявшего государя императора.