Вместе с Россией - Иванов Егор - Страница 86

Стрелок он был меткий и бурно радовался в душе каждому удачному выстрелу. В этот раз десятком пуль он подбил полдюжины птиц. Остальное воронье поднялось с криками над черными шапками гнезд и закружилось в воздухе.

Николай присел отдохнуть на скамью и задумался…

«Если бы можно было так легко перестрелять всех врагов… Тех, кто готов вырвать власть и Россию из его державных рук… Всех этих Гучковых, Родзянок, думских ниспровергателей и демагогов… Почему оказываются бессильными все министры внутренних дел?! Почему он, самодержец, не может быть полностью уверен в своих сановниках?! Как возмутительно и безответственно ведут себя самые выдающиеся деятели империи!.. Подумать только, он, помазанник божий, объявляет о решении возглавить армию в дни тяжелых унижений России, а его министры осмеливаются на забастовку! Сочиняют письмо, в котором угрожают тяжелыми последствиями императорскому величеству, династии и России?! Ну, этого еще можно было ожидать от Сазонова и Харитонова… Но Кривошеин, Барк, Шаховской и Игнатьев?! Этим-то что надо? Нет, права Аликс, когда просит избавляться от опасных людей…»

Адъютант почтительно вытянулся в стороне от скамьи, не смея беспокоить его величество своим присутствием. Дежурные казаки охраны спрятались за толстыми стволами деревьев. «Царь-батюшка думает! За всю Расею!»

И он думал. Мысли тянулись чередой, как караваны диких гусей, несущихся в вышине на юг.

«Хорошо еще, что удалось сравнительно легко распустить эту говорливую Государственную думу… Уволены министры Щербатов и Самарин… Месяц назад убран оказавшийся хитрым и опасным — это он подговорил министров написать письмо — Кривошеин… Сочтены дни министерства Харитонова… Как жаль, что из-за союзников нельзя убрать Сазонова — англичане и французы сразу вцепятся в горло… И Барка нельзя тронуть, он слишком большой специалист по части финансов… ведет все переговоры о займах в Америке, Англии и во Франции… Союзники тоже завопят, если сместить и этого забастовщика!..»

«Начинается новая чистая страница» — пишет Аликс, со вздохом припомнил Николай. — Не так легко писать новые имена министров на этой чистой странице… Их надо еще найти. А где взять верных людей?! Допустим, наш Друг готов помочь советом — ему, может быть, из народной гущи видно, кто и как относится к самодержцу…

Пожалуй, надо сменить и Горемыкина — старик не в состоянии держать в узде кабинет министров… Пожалуй, гофмейстер Штюрмер сможет решить те задачи, которые я ему поручу…»

Лик императора посветлел. Он легко поднялся со скамьи и пошел по дорожке. Проходя мимо адъютанта, Николай машинально протянул ему монтекристо и, не останавливаясь, пошел дальше. Ему вдруг пришел на ум вопрос: а как союзники отреагируют на назначение Штюрмера? Николай снова впал в раздражение.

«Опять Палеолог и Бьюкенен будут проситься в Ставку!.. Снова вылезут со своими непрошеными советами. Надо сказать Фредериксу, чтобы ни в коем случае не приглашал этого английского нахала! Подумать только, предложить российскому императору отдать Японии оставшуюся половину Сахалина только за то, чтобы японцы прислали два корпуса на русский фронт для поддержки российской армии!.. Надо рассказать об этой английской выходке Аликс, чтобы она была похолоднее с Бьюкененом! Однако он опасен… Надо Мосолову быть осторожнее с англичанами… Не дай бог, пронюхают о наших желаниях заключить мир — не постесняются подослать убийц с кинжалами…»

Размеренными шагами царь сделал круг по парку и подошел к дворцу. Солнце снова выглянуло в просвет между тучами.

«Не иначе, как сам господь-бог посылает свое благословение, — поднял глаза к небу Николай. — Пожалуй, следует хорошенько помолиться ему…»

Самодержец остановился на ступенях крыльца и обернулся к адъютанту:

— Пригласите ко мне Алексеева… Это насчет праздника и парада георгиевских кавалеров 26 ноября. Пусть заготовит приказ о вызове в Ставку из каждого корпуса по одному офицеру и два нижних чина… устроить парад… всех строевых и штаб— и обер-офицеров, поздравлю со следующим чином… распорядитесь приготовить списки…

67. Эльбоген (Локет), декабрь 1915 года

На сырой, покрытой плесенью стене своего каземата черенком железной вилки Соколов сделал сто восьмидесятый штрих. Шесть месяцев он сидел в одиночной камере тюрьмы для особо опасных преступников в том самом городишке Эльбоген, куда еще так недавно и так давно — целую вечность назад — он приезжал на экскурсию из соседнего Карлсбада! Из окна своего узилища он видел крышу гостиницы «Белый конь», где обедал тогда, лес на склоне горы за городком. На его глазах этот лес уже дважды менял свой наряд — летом он был изумрудным и до боли хотелось забраться под его сень, исчезнуть в ней, укрыться от полиции и контрразведки. В октябре лес оделся в золото и пурпур, солнце так сильно отражалось от его праздничных одежд, что становилось светлее и чуть менее печально в мрачных стенах вечно сырой и холодной камеры.

Теперь лес стоял пустынным, голым и угрюмым. Стволы деревьев были черными, иногда выпадал снег, но белое покрывало быстро таяло, и снова чернота ложилась на природу и на душу.

Сто восемьдесят дней отделяли Соколова от того момента, когда нелепый случай, который невозможно предусмотреть ни в каких самых тщательно разработанных планах операций, столкнул Алексея в одном купе вагона Прага — Штутгарт с офицером германской разведки, бывшим портье в варшавской гостинице «Европейская».

Этот птицеобразный неприятный господинчик маленького роста, с непомерно большим задом, который не могла скрыть даже перетянутая в талии германская военная форма, чуть было не опоздал на поезд. Немец вошел в купе, когда паровоз дернул вагоны. Неизвестно было, от чего он покачнулся — от толчка или увидев в купе Соколова.

О дерзком побеге знаменитого русского полковника из военной тюрьмы на Градчанах было известно всем жандармским, разведывательным и полицейским службам Центральных империй. После минутного замешательства немец вынул из кобуры револьвер и остановил поезд стоп-краном.

Хорошо еще, что сопровождавший Соколова до Штутгарта связной группы Стечишина был помещен в соседнее купе. Он видел арест Соколова, но ничего не мог поделать — железнодорожные жандармы работали быстро и четко. Русского полковника увезли в неизвестном направлении. Только через пару месяцев усилиями всей агентурной группы удалось установить, что Алексея бросили в одиночную камеру грозного и неприступного тюремного замка в Эльбогене…

Условия в этой тюрьме были невыносимыми. Скверная еда, холод и сырость в камере, грубость тюремщиков. Тюфяк, набитый соломенной трухой, жесткая, всегда влажная и пахнущая тленом подушка, тонкое, почти не согревающее одеяло выдавались только на ночь, а днем в камере оставался лишь стол, привинченный к стене, и такой же табурет, приделанный к полу, чтобы заключенный не мог покуситься на жизнь тюремщика.

В полуметре над дверью, в углублении, забранном решеткой, стояла тусклая керосиновая лампа. Экономя керосин, тюремщики зажигали ее в короткие зимние дни лишь тогда, когда в камере становилось совершенно темно.

Сначала довольно часто — раз в неделю — к Соколову наведывались офицеры австрийской и германской контрразведок. Различными посулами склоняли его к измене родине, к работе на неприятеля. От него требовали подробного рассказа об агентуре российского Генерального штаба в Богемии и Моравии, в Австрии и Венгрии, сулили имение и вклады в банки, перемену фамилии и генеральский чин в австрийской армии, если он согласится перейти на сторону врага.

Алексей не удостаивал своих назойливых «посетителей» ни единым словом.

Полковник похудел и почернел от тяжести и лишений, но упорно занимался гимнастическими упражнениями по чешской сокольской системе, считая ее лучшей для поддержания физических сил.

Визиты становились все реже и реже. Соколов решил, что это плохой признак. Так оно и было.

Его главный соперник еще во времена мира — полковник Максимилиан фон Ронге, начальник австрийской контрразведывательной службы, зная, что ничего не получит от упрямого русского разведчика, передал его военно-судебным властям империи. Те, со своей стороны, совсем не были заинтересованы в дальнейшем содержании Соколова под стражей. Возиться с обменом русского полковника на какого-либо австрийского пленного через международный Красный Крест палачам в мундирах было недосуг, а мест в тюрьме не хватало для дезертиров и бунтовщиков, в избытке имевшихся в любой австрийской воинской части.