Вместе с Россией - Иванов Егор - Страница 90

Соколов писал, что верит в ее любовь. Через две недели он получил из Петрограда телеграмму. Настя писала, что любит его еще сильнее, чем прежде, и ждет.

До возвращения Алексея на родину оставалось целых полгода.

69. Петроград, февраль 1916 года

Настя только что получила через Сухопарова известие о том, что Алексей второй раз бежал из австрийской тюрьмы — в ночь перед расстрелом, и теперь находится в безопасности в нейтральной Швейцарии. Правда, ему предстоит еще долгий путь в Россию — через Францию, Англию и Скандинавию. Путь займет еще много недель… Но главное — Алексей жив, относительно здоров, и скоро жена начнет получать его письма, теперь уже не пленного или смертника, а свободного человека.

Сухопаров сказал, что французские союзники сделают все, чтобы скорее кончился срок интернирования Соколова, затем — необходимые формальности, и Алексей переедет на территорию союзной державы. Он обещал передать ее телеграмму в Швейцарию.

Весточка о любимом окрылила Настю. Завывание февральских вьюг казалось ей небесной музыкой радости. Выходя на улицу и по привычке кутая горло, она думала о том, что Алеша теперь в южной курортной стране, где очень теплая зима… Пусть он там немного отдохнет от перенесенных страданий.

Ее мягкие и нежные руки, и раньше-то при перевязках почти не причинявшие боли раненым, теперь творили чудеса. От них будто исходила волшебная сила, ускорявшая исцеление самых сложных и мучительных ран. Ее лучистые глаза сияли светом счастья, и этот блеск находил отзвук в сердце любого человека, встретившего ее взгляд.

Однажды в середине дня Настя отправилась в Главное управление Генерального штаба получить жалованье Алексея, аккуратно выдававшееся ей во все девятнадцать месяцев вынужденного отсутствия мужа, и почти столкнулась на Невском с выходящим из Сибирского банка Гришей-белоподкладочником. Гриша очень обрадовался, увидев Настю. Он остановил ее, шаркнул ножкой и пытался поцеловать руку.

Гриша начал какой-то светский щебет о том, что страшно сожалел, когда Анастасия ускользнула от Шумаковых, а он не мог прервать свою речь. И что она необыкновенно расцвела и совершенно невозможно похорошела — хотя и раньше была ослепительна — за те несколько месяцев, что он ее не видел…

Сердце Насти от радости было открыто всему миру. Она простодушно поведала своему спутнику о том, что ее муж должен вот-вот вернуться и как она счастлива увидеть его скоро живым и невредимым.

— Ах, значит, ты соломенная вдова, — сделал свой вывод Гриша. При этом добавил довольно легкомысленным тоном: — Тогда тебя нужно развлекать!..

Настя не обратила внимания на его вольность. Ей самой хотелось петь и танцевать.

Они проходили мимо магазина граммофонов Бурхарда. Обрывки мелодий выплеснулись на тротуар вместе со счастливым обладателем музыкальной машины. Заслышав музыку, Гриша словно споткнулся — ему пришла в голову блестящая мысль.

— Настенька, сейчас все только и говорят в Петрограде об аргентинском танго… Особенно хвалят танцоров у «Эрнеста»…

— Неужели? — изумилась молодая женщина. — А я слышала, что это страшно развратный танец, что он под запретом и его порядочные люди не танцуют…

— Что ты, что ты!.. — скривил губы Гриша. — Это было раньше! На танго теперь мода. Во всех шикарных ресторанах показывают танго! Только о нем и мечтают дамы…

— А как же война? — продолжала удивляться Настя. — Ведь по всей России запрещен алкоголь и разгул в ресторанах, а ты говоришь, что показывают… будем говорить… нескромный танец.

— А ты видела хоть раз его? — возмутился прогрессист Гриша. — И при чем здесь война!.. В петроградских ресторанах вино как лилось рекой, так и теперь льется!.. Впрочем, чего рассуждать… — хитро сощурился он, — как я понимаю, ты сама танго не видела, а только читала осуждение его в «Новом времени» или еще где-нибудь…

— Я «Новое время» не читаю, — возразила Настя.

— Конечно, ты читаешь только большевистскую газету «Социал-демократ»… — съязвил Гриша. — А там о таких пустых вещах, как танго, не пишут…

— Разумеется, не вашу кадетскую «Речь», где только и пишут о таких пустых вещах, как о свободе танго! — парировала Настя.

— Забудем партийные распри! — шуточно взмолился Гриша. — Признаю себя побежденным и в качестве приза победительнице предлагаю посмотреть танго!.. Знаю такое местечко!.. Лучших аргентинцев не сыщешь и в Южной Америке!.. Ну пожалуйста, Настенька!..

Насте хотелось делиться с кем-то своей радостью, хотелось музыки, перемены обстановки, захотелось поспорить. Было очень интересно хотя бы одним глазком взглянуть на запретный танец, только недавно появившийся, как заразная болезнь, в столице Российской империи.

Гриша уловил согласие в ее взгляде и затараторил:

— Хорошо, хорошо, хорошо! Я заеду за тобой, как ты скажешь, — на моторе, на лихаче, как будет тебе угодно… в двадцать два часа, — сказал он на военный, входивший в моду у «земгусаров», манер. — Итак, решено — я заезжаю на моторе…

Своей веселой напористостью Гриша подавил робкие попытки сопротивления Насти.

«В конце концов, — мысленно оправдывалась она сама перед собой, — я знаю Гришу много лет. Он не пытался пошло ухаживать за мной раньше… Не позволю этого и теперь… А увидеть танго — это все-таки очень интересно… Мало ли что говорят об этом танце… Надо составить свое суждение…»

— А где это? — вслух спросила Анастасия.

— О-о! — многозначительно протянул Гриша. — Это загородный кабачок «Эрнест»… Не очень далеко от нового Троицкого моста — на Каменноостровском проспекте… — поспешно разъяснил он, испугавшись, что Настя откажет, узнав, что «местечко» за городом. Его спутнице название ресторана ничего не сказало, хотя он был из самых популярных и дорогих «злачных мест» Петрограда военных времен. Гриша это хорошо знал и не стал» входить в подробности. Он перевел разговор на другую тему, и, беседуя о пустяках, молодые люди дошли до Дворцовой площади. Там помещался хозяйственный комитет Генерального штаба.

На Невском, в толпе штатских прохожих, Гриша выглядел молодцом в своей полувоенной бекеше, теплой шапке английского образца и в светло-коричневых ботинках на толстой подошве с крагами. В его наряде был не только ура-патриотический шик «земгусара», но и звучный акцент трогательной преданности союзникам, в первую голову — английским.

На Дворцовой площади, где бравые военные, перетянутые портупеями, в мохнатых папахах, стали попадаться значительно чаще ввиду близости Генерального штаба, воинственность одежд Гриши сразу поблекла, и он сам почувствовал это. Уже под аркой Гриша стал прощаться до вечера.

Вечерний Каменноостровский проспект был оживлен не меньше, чем Невский. Пока машина пробиралась между трамвайными путями и сугробами, оставшимися на Троицкой площади и на проспекте от обильного снегопада, Гриша ворчал что-то нелестное о Петроградской городской думе.

— Как можно на таком главном проспекте, как Каменноостровский, сохранять рядом с облицованными мрамором фасадами роскошных новых домов и старых дворцов жалкие лачуги! И что за ужас самый первый дом на проспекте! Извозчичий двор, грязные сараи, трактир, гирлянда разномастных вывесок!.. И это напротив английского посольства, где земля стоит не менее тысячи рублей квадратная сажень!.. [37] А угол Карповки и Каменноостровского! Пустырь, деревянный трактир и полуразвалившийся домик! Как по этому беспорядку судят о нас наши союзники, о наших нравах, вкусе, о нашей культуре?..

Гриша рассуждал о том, что надо обязать интеллигентных владельцев собственности согласовывать внешний вид ее с художниками…

Необходимо поощрение от Думы за лучший фасад, за зеленые насаждения. Понятно, конечно, почему иностранцы судят так плохо о России. Вот даже английский журнал «Грэфик» поместил рисунок русской бани, в которой вместе моются мужчины и женщины! А разве Петроград по сути своей таков? Но неопрятный внешний вид! Жалкие витрины, обклеенные обрывками бумаги! Ах, эта русская безалаберность! Как вредит она в мнении иностранцев!