Вместе с Россией - Иванов Егор - Страница 98

Сегодня, когда его идея должна была воплотиться в конкретные приказы командующим армиями, Алексей Алексеевич считал необходимым разжечь дух единомыслия, без которого победа над противником невозможна. Генерал не спешил заняться рутинной работой.

«Для славы России должны мы наступать! — охватил глазом на карте главнокомандующий фронтом четкие линии своих боевых порядков. Потом он перевел взгляд на другую карту — боевых действий союзнических войск. — Не только для спасения Франции и Италии, но для блага России!.. Цель высока, хотя союзники толкают нас в наступление ради своих эгоистических интересов… Наверное, и в кампании нынешнего года нас обманут и подведут, как подводили в пятнадцатом и четырнадцатом… Хорош Жоффр! Заявлять на союзническом совещании в Шантильи, что ввиду недостатка людей Франция должна избегать потерь и потому будет вести только оборонительные бои!.. А активную борьбу с противником должна вести Россия!.. Выручать Францию, да и Англию с Италией должна тоже только Россия!.. А драгоценные союзники при этом даже поставки боеприпасов срывают!..»

Настроение генерала, еще недавно хорошее, стало портиться. Он вспомнил точку зрения Алексеева на сей предмет. Начальник штаба Ставки дал ему почитать свое письмо Жилинскому, российскому представителю в союзническом совете в Париже. «Думаю, что спокойная, но внушительная отповедь, решительная по тону, на все подобные выходки и нелепости стратегически безусловно необходима. Хуже того, что есть, не будет в отношениях. Но мы им очень нужны, на словах они могут храбриться, но на деле на такое поведение не решатся. За все нами получаемое они снимут с нас последнюю рубашку. Это ведь не услуга, а очень выгодная сделка. Но выгоды должны быть хотя немного обоюдные, а не односторонние…».

«Да что на союзников кивать, коль в самой России порядка нет! — с горечью подумал вдруг Брусилов. — Снова Надежда [45] пишет про разные интриги против меня в Петербурге и Ставке, которые порождаются завистью… Бездарные паркетные шаркуны ходят в славе и почестях, присваивают себе чужие успехи, а общественность, двор, может быть, и народ — им верят!.. Подумать только, моя 8-я армия сыграла решающую роль в том, что неприятель оставил Львов в четырнадцатом году без боя, а Рузский вошел в город и всю заслугу по овладению столицей Галиции приписали ему! Теперь этот плакса Николай Иудович интригует вместе со старой перечницей, графом Фредериксом, против меня и против своих бывших соратников… Он хотел бы остановить наше наступление в зародыше, чтобы не было контраста с его беспомощностью… Ловок только подъезжать к царю с поздравлениями да с орденами… Как лихо он самодержцу «Георгия» преподнес!.. Поэтому и обретается на Ставке в звании «состоящего при особе государя-императора»… Обидно за войска, что бездарности вроде Куропаткина и Иванова подрезают крылья боевым орлам… Ну да бог с ними… С божьей помощью я еще могу что-то сделать, тем более отогнать от себя всю эту пакость! История разберет, как было дело, а теперь главное — победить!»

Морщинки горечи, состарившие было лицо генерала, разгладились, он подошел к сейфу, отомкнул его и достал копию записки Алексеева царю, разосланную по приказу Николая командующим фронтами накануне совещания в Ставке 1 апреля. Полистал изящно переплетенную рукопись, приложенные карты, схемы. Вернулся к большой настенной карте.

«Михаил Васильевич прав, когда считает, что Германия и Австро-Венгрия будут в кампании нынешнего года напрягать все свои значительные силы и средства для достижения решающего успеха на том или ином фронте. Если Верден окажется для немцев орехом не по зубам, то они, конечно, повернут все основные силы на Восточный фронт и попытаются смять Россию… Он правильно ставит вопрос: как решать нам предстоящую в мае задачу — отдавать ли противнику инициативу, ожидать его натиска и готовиться к обороне, или, наоборот, упредить его. Если мы упредим неприятеля началом наступления, заставим его сообразоваться с нашей волей и разрушим планы его действий, то кампанию мы выиграем… Эх, если бы мне дали командование всеми нашими фронтами! Я не только летнюю кампанию выиграл бы, но и Австрию выбил бы напрочь из игры… А за ней и Германии ничего не оставалось бы делать, как просить мира!» — пронеслось в голове генерала, но он усмирил свою гордыню.

Вновь и вновь размышлял Брусилов над оценкой, которую дал положению на русско-германском фронте генерал Алексеев.

«Действительно, наши силы растянуты на тысячу двести верст и фронт уязвим всюду… Железнодорожная сеть наша развита слабо и не обеспечивает быстрой переброски резервов в достаточных количествах. Это лишает нашу оборону активности и не обещает успеха в случае, если где-то в одном месте неприятель сконцентрирует свои силы для прорыва… Мы просто не сумеем подтянуть по бездорожью резервы. Но это же лишает и противника возможности оперативно маневрировать своими резервами и дает нам возможность нанести ему удар… удар… Прав Алексеев, когда предлагает готовиться к наступлению в начале мая, упредить противника и заставить его сообразовываться с действиями наших войск, а не подчиниться его планам, пассивно обороняясь и выжидая, куда он ударит… Напрасно только он отдал первенство в наступлении Северному и Западному фронтам. Это все отрыжки довоенной стратегической игры. Как тогда настроились Алексеев, Эверт и другие — наступать на Восточную Пруссию, так до сих пор и не могут думать иначе. Давно пора было сделать выводы и обрушиться на Австрию… Севернее Полесья, в лесах, болотах и наступать труднее… А ведь не надо было совещания в Ставке, чтобы узнать, что ни Эверт, ни Куропаткин наступать не хотят… Как они в присутствии его величества юлили и отнекивались от наступления!.. Возмутительно! Куропаткину с его пессимизмом только в могильщиках служить, а не в армии, которую прославил Суворов! И Эверт от него недалеко ушел — как они объединились против меня, когда я заявил его величеству, что Юго-Западный фронт будет наступать! М-да-а! Теперь необходим успех, иначе ославят „генералом от поражений“, как Куропаткина… А ведь они будут ставить палки в колеса…» — возмущался Брусилов и снова усилием воли отогнал от себя неприятные мысли, мешавшие думать о предстоящем деле.

Задача стояла гигантская. Накануне войны все генеральные штабы исповедовали теорию, по которой наилучшей формой маневра считался обход одного или обоих флангов противника с целью его последующего окружения. Практика войны опрокинула эту теорию, поскольку сразу сформировались сплошные позиционные фронты. Пришлось прорывать сильно укрепленные позиции неприятеля фронтальными ударами, которые из-за небывало возросшей силы огня сопровождались огромными потерями наступающей стороны.

«Господи, сколько же солдат погибнет, ежели следовать канонам войны! — заранее сокрушался Брусилов. — Ведь не скроешь от неприятеля, да еще располагающего аэропланами для разведки, концентрацию воинских масс, подтягивание артиллерии к участку прорыва… Обдумаем-ка еще раз все…»

От настенной карты он отошел к столу, где были разложены схемы участков его фронта. Широко расставленными руками оперся о стол.

«Да! Быть по сему!.. — решительно поднял он голову. — Каждая из четырех армий и некоторые корпуса выбирают свой участок прорыва и немедленно приступают к его подготовке.

Начнем атаку сразу в 20-30 местах, чтобы лишить неприятеля возможности определить направление главного удара… Правда, такой образ действий имеет свою обратную сторону — я не смогу на главном направлении сосредоточить столько сил, чтобы сразу пробить брешь… Но сделаю обратное тому, чему учат германские стратеги: выберу тот план, который подходит именно для данного случая. Легко может статься, что на месте главного удара я получу лишь небольшой успех или совсем его не добьюсь. Если большой успех окажется там, где я его сегодня не жду — что же, направлю туда все свои резервы, и с богом…»

На душе командующего стало немного легче после того, как он принял окончательное решение.