Пираты Короля-Солнца - Алексеева Марина Никандровна - Страница 161

Довольный собой, он устроился на мешках поудобнее и перевел дух. Фраза получилась вполне атосовская. Но дерзкий паж был далеко не таким учтивым собеседником, как когда-то молоденький виконт.

— Что вы придуриваетесь? — сказал Вандом.

Вот это ответ! Рауль искренне расхохотался — его риторический прием не сработал. Но он-то сам никогда не сказал бы отцу, когда граф ловко уходил от опасных тем их бесед: 'Что вы придуриваетесь?

— Ну вот, — вздохнул Анри, — Я опять сорвался. Но поймите, если у вас на сердце какая-то тяжесть — вы, может, и пьете со своими дружками из-за этого — подите к священнику, и он отпустит вам ваш грех.

— Простите мне пиратский жаргон, маленький Вандом, но у меня не повернется язык сказать нашему священнику: ' Святой отец, меа максима кульпа, я трахнул на Гревской площади самую красивую шлюху Парижа' .

— Вы убили женщину? Да еще и на Гревской площади? Разве вы палач? Вы опять наговариваете на себя!

— Да как же я могу убить женщину, Вандом? Вы в своем уме?

— Вы только что сами это сказали. 'Трахнул' , разве нет?

— Вы не знаете значение этого слова?

– 'Трахнуть' — это ведь убить?

— О невинность! Да нет же! Я… занимался любовью с этой девчонкой.

— Вы?! Прямо на Гревской площади? В Ратуше, что ли? Или на набережной?

— Да нет… Есть там один закоулок.

— Какой ужас! А что же люди? Прохожие?

— Было очень рано. Людей не было, кроме торговки рыбой. Мою случайную подружку звали Луизеттой. Малютка Луизетта…

— Вы, что ли, специально раздобыли себе шлюху Луизетту, чтобы имя было такое… как у королевской шлюхи?

— Нет. Случайное совпадение.

— Но вы… просто чудовище! Вы развратный негодяй! Вы понимали, что делали?

— Не очень: пьян был.

— Если бы Анжелика де Бофор знала, в какую бездну порока провалился рыцарь ее детства!

— Я тогда не думал об Анжелике де Бофор. Это была в какой-то степени моя месть той, прежней. Предательство за предательство. Разврат за разврат. Грязь за грязь. Но самое ужасное то, что уличная девчонка мне понравилась. Видите…

— Вижу! — перебил Вандом, — Вы грязное животное! Похотливый мартовский кот! И вы еще смеете упоминать имя Анжелики де Бофор после ваших мерзких откровений?!

— У вас пуританская мораль, Анри, — вздохнул де Бражелон, в глубине души не считая свое мимолетное приключение с юной куртизанкой таким уж тяжким преступлением. Для двадцатипятилетнего дворянчика вполне нормальная выходка — визит к жрице любви. Правда, все подобные похождения сохранялись в тайне, как впоследствии провозгласит лицемерный мольеровский Тартюф — 'кто грешит в тиши, греха не совершает' . Своим безнравственным поступком Рауль бросил вызов той, которая предала его любовь. Он в тот момент сравнивал себя с дуэлянтом Монморанси де Бутвилем, который так же дерзко бросил вызов кардиналу Ришелье своей дуэлью на Королевской площади. На дуэлях дрались все, кому не лень, но на открытый вызов осмелился только Монморанси. И поплатился головой. А Вандом, так сочувственно отнесшийся к дуэлянту Монморанси, все-таки его не понимает и возмущенно моргает глазками.

— Да, — повторил он, — У вас пуританская мораль.

— У меня человеческая мораль! То, что вы так назвали — 'заниматься любовью' … допустимо, когда пламенная, взаимная, пылкая любовь, когда роковая страсть, любовь на всю жизнь! В противном случае — это похоть!

— Вы идеалист, Анри. Раньше я тоже так считал.

— А теперь довольствуетесь ласками куртизанки?

— Я же сказал, что сжег корабли.

— Я вам не верю! Песни о креолках поете! То ли еще в Алжире будет!

''Чудовище' и ' похотливый кот' вспомнил, как двенадцать часов спустя после встречи с потаскушкой он обнимал прелестную Бофорочку, вспомнил робкие поцелуи этой нежной невинной девочки и пробормотал:

— Разве я не прав был, говоря, что погряз в грехах?

— Какая гадость! — сказал Анри.

''А мне-то какое дело? Но почему мне так больно? Если бы это сказал кто-нибудь другой, Гугенот или Серж, взбесило бы меня такое признание? Кто угодно, но не Рауль. Как все это глупо, дико и странно. И плакать хочется. И все равно, любовная игра идет не на равных. Молодая девушка в отчаянии никогда не сможет позволить себе то, что позволяют они. Молодая девушка может только плакать. Топить свое отчаяние в вине или даже в агуардьенте, драться на дуэли, искать забвения в объятиях продажных женщин, податься на войну — вот, сколько вариантов у мужчин. А у женщин только слезы' .

— Вы были абсолютно правы, господин де Бражелон, — сказал Анри возмущенно, — Если бы я был священником, и вы на исповеди поведали мне о вашем ужасном прелюбодействе…

— Прелюбодеянии, — поправил Рауль.

— Не важно, суть одна! Конечно, ваши друзья назвали бы это покрепче…

— Я им не говорил о моем, с позволения сказать, приключении. Пока еще. Кроме моего слуги Оливена никто не знает об этом.

— Пока еще? Похвастайтесь!

— Не стоит.

— А что ж так? Они бы это оценили!

— Вижу, вы так ничего и не поняли. Ведь это было назло! Вопреки той, умирающей любви. И, правда, мне стало легче…

— Ага! Целовал шлюху Луизетту с Гревской площади и представлял на ее месте Луизу де Лавальер, развратный негодяй! Да еще и пьяный, что является отягчающим обстоятельством. Ужас какой! Вы не боитесь, что погубили свою душу?

— Да прекратите вы меня стращать, Анри! Какой аскет! Если так судить, всем мужчинам уготован ад!

— Не всем, — сказал Анри, — Только прелюбодейцам… я хотел сказать… прелюбодейникам.

— Прелюбодеям.

— Я не очень-то силен в греховной лексике, но вы меня поняли.

— Аскет, девственник, целомудренный монашек! Вы бережете себя для святой любви, что ли, маленький Вандом? Слушать смешно!

— Почему вы смеетесь надо мной, виконт? Так, по христианской морали, и быть должно. Чтобы жених и невеста вступали в брак, будучи чисты, невинны, непорочны. Как — не смейте смеяться, слышите! — как…Ромео и Джульетта.

— Но это же идеал, и Ромео всего шестнадцать лет. В его годы и я был сама невинность. А, что говорить! До вас все равно не доходит.

— Не доходит. Мораль распущенных молодчиков не доходит!

— Подождите, маленький невинный Вандом, мы раздобудем вам мусульманскую прелестницу, запрем вас с нею в каком-нибудь восточном… будуаре и не выпустим, пока дело не будет сделано. Сам потом спасибо скажешь.

— Только попробуйте! Я из окна выброшусь или еще что-нибудь ужасное сотворю, если вы меня запрете с этой вашей мусульманской прелестницей! Вот! — Анри перекрестился, — Богом клянусь!

— Вот чокнутый! Успокойся, я пошутил. Не хочешь — не надо.

— Да уж, господин де Бражелон, позвольте мне сохранить мою невинность. Обойдусь без вашей любезной помощи. И почему вы проявляете такую заботу обо мне? Уверен, что наш барабанщик, как и я, тоже не… занимался любовью ни с одной женщиной.

— Ролан? Его время еще не пришло. Ролан нормальный мальчишка, я за него спокоен. У Ролана все сложится удачно. Он будет мушкетером, таких, как Ролан, женщины обожают. А уж мы, если живы будем, постараемся, чтобы наш юный друг не повторил наши ошибки.

— А я, выходит, ненормальный? Что это за мораль такая? Невеста должна быть невинна?

— Конечно.

— А жених?

— А жених, милый паж, должен обладать некоторым опытом, чтобы не ударить в грязь лицом в первую брачную ночь, как наш покойный король Людовик Тринадцатый. Неопытный партнер с юной девушкой — ужасное сочетание.

— И этот опыт приобретается в альковах куртизанок?

— У кого как. Не будем уточнять.

— Какая грязь! О, виконт, если бы я был священником…

— Вы, к счастью, не священник.

— Я проучил бы вас и вам подобных…

— Прелюбодейников, — сказал Рауль насмешливо.

— Проучил бы! Не смейтесь, мало не показалось бы!

— И что бы вы сделали, аббатик? Какое покаяние наложили бы на развратное чудовище?

— Я… заставил бы всех грешников читать сто раз 'Отче наш' . Нет, сто раз мало! Тыщу раз! Я заставил бы грешников стоять в церкви на коленях и самобичеваться. Вот так!