Пираты Короля-Солнца - Алексеева Марина Никандровна - Страница 86

— Да хватит венезля вырисовывать, — проворчал Бофор.

— Раз уж вы приказали, монсеньор, дайте поизгиляться. Я тут еще листочки подрисую, и шипы, шипы обязательно, какая роза без шипов. К моей кляксе типа розы. Вот, монсеньор. Раз уж вам было угодно в третьем часу ночи… собирать бумаги… я же вам говорил… ваша светлость. Утро вечера мудренее. Народная мудрость.

Бофор посмотрел на подпись Рауля и расхохотался:

— И правда, на розу похоже! Но где ты, мой друг, видел черные розы?

— Чернила черные, и клякса, то есть роза, получилась черная. А вам что, монсеньор, кровью подписать? Я могу, если прикажете! Ну, не вышла подпись, разве по пьяному делу напишешь? Я готов, м-м-мон-сеньор, кровью искупить свою вину и поставить вам здесь кр-расный автограф.

— Сойдет и черный. Полно вздор молоть. Давай еще раз, на втором экземпляре.

Тут Гримо напялил на себя знаменитый алонж и отвлек Рауля.

Бофор сказал:

— Я подержу бумагу для надежности, помогу тебе, дружок.

Герцог придерживал бумагу, и Рауль, обалдело глядя на Гримо в парике алонж, машинально вывел свою подпись на доверенности, которая была прикрыта бланком контракта. Бофор облегченно вздохнул. Дело было сделано! Доверенность была у него в руках. Интрига закончена. Рауль мельком взглянул на свою подпись и опять на Гримо.

— Я сплю или брежу, — сказал он, — Гримо, ты ли это? Я допился уже до белой горячки. Ты — в парике алонж?

— Я, — сказал Гримо, — Я самый. Вы что, меня не признали, господин Рауль?

Гримо подошел к своему господину, чтобы тот мог убедиться, что это именно он, и полюбоваться его париком алонж.

— Откуда это у тебя? — вытаращил глаза Рауль.

— Монсеньор подарил, — сказал Гримо.

— Монсеньор? — воскликнул Рауль, — Ого!

Бофор мигнул ему. Гримо не подозревал, что подарок герцога превышает сто пистолей, оставленных ему по завещанию Бофора. Но Рауль знал, что почем. Парики алонж еще не вошли в широкий обиход, а Белокурый Парик, в котором он сам когда-то играл пастушка в Фонтенбло, можно было надевать только по личному разрешению Его Величества Короля. Впрочем, Рауль не пользовался королевской привиллегией, и парик алонж был отдан Оливену, а когда Маникан объяснил, что парень не имеет права носить Белокурый Парик, алонж был водружен на голову Аполлона, которую иногда украшала и шляпа с пером. Пройдет год-другой, и вся Европа наденет парики алонж. Но в описываемое время высший свет еще не захватила эта мода. Бофор в самом лучшем расположении духа обнял своего адъютанта.

— Пустое, мой дорогой. Сочтемся. Извини, что отвлек тебя от веселья. Можешь возвращаться к своим собутыльникам. Да и я пойду.

— Подождите, пожалуйста, монсеньор, — сказал Рауль, — У меня тоже есть для вас документ. Я его написал еще в Париже в здравом уме и трезвой памяти и отвечаю за каждое слово. Кстати, монсеньор, моя сегодняшняя подпись не имеет юридической силы, сказал бы мой адвокат Фрике. Кажется, вы его знаете. Но это шутка, монсеньор, насчет адвоката. Просто мне припомнились бедные пейзаны, которые по пьяному делу подписывают бумаги, ловко подсунутые вербовщиками в нужный момент / конечно, не так красиво оформленные /, и пополняют ряды нашей победоносной пиратской армии.

— К чему ты клонишь? Я, выходит, вербовщик, и твой контракт не имеет юридической силы? Ну, зови своего адвоката. Тут и свидетель есть — Гримо подтвердит. Разорвем контракт. И катись к чертовой матери на все четыре стороны. Скатертью дорога.

— А, — сказал Рауль, — Правда глаза колет. Я-то ладно, а вот пейзанов жаль.

— О себе подумай, — буркнул Бофор, — Однако, мой милый, что у трезвого на уме, у пьяного на языке.

— Я подумал о себе, — сказал Рауль и вручил свою бумагу герцогу.

Бофор развернул документ, который подал ему Рауль. Прочитал. Взглянул на него.

— Садись, — сказал он, — Гримо, доставай трубки. Перекурим это дело.

Рауль уселся, или, вернее, плюхнулся рядом с герцогом и широко раскрытыми глазами смотрел на пускающих дым Бофора и Гримо. Он и не подозревал о таком 'хобби' своего старика.

— Читай, — протянул герцог документ Гримо.

Гримо взял бумагу.

— Долго думал? — спросил Бофор Рауля.

— Eodem flatu — на одном дыхании, — сказал Рауль.

''Его Величеству Королю

Франции

ЛюдовикуXIV

Я, Рауль де Бражелон, адъютант

Его Светлости герцога де Бофора прошу причитающееся мне жалованье отдать

Отцам Святой Троицы для освобождения христиан, томящихся в плену у арабов.

Бражелон. 2. 04. 62.

Заявление Рауля было под стать заявлению Анжелики. Но Рауль не коснулся тем, поднятых дочерью Бофора. «Заявление» было написано четким, красивым почерком. Правда, самыми мелкими были слова: "Его Величеству… ', 'прошу' и 'арабы' . А самыми крупными и красивыми 'Франция' , "Герцог де Бофор", "Отцы Святой Троицы" и "Освобождение христиан". Все прочие слова были написаны обычным размером. Правда, в дате было одно исправление. Единица была исправлена на двойку. Видимо, Рауль написал свое заявление первого апреля, но исправил, решив, что Людовик XIV примет за розыгрыш документ, написанный в День Дураков и поставил завтрашнее число.

— Я так и знал, — сказал Гримо, — О-хо-хо-нюшки…

— Ты действительно хорошо подумал? — опять спросил Бофор.

— Еще бы, — сказал Рауль, покосился на Гримо, мрачно пускающего дым и насмешливо заметил:

— Ты, Гримо, как дракон, дым выпускаешь. Дай-ка попробовать.

Этого Гримо и боялся!

— Вы всерьез в пирата играете, сударь? — спросил Гримо.

— Дай, дай, потешь мальчика, — подначил Бофор с ехидством.

Рауль взял трубку с видом заправского корсара, набрал в рот дым и важно выпустил. Гримо и герцог заметили, что он даже не затянулся, и насмешливо переглянулись. Бофор, пыхая своей трубкой, сказал:

— Не кури, дурачок, цвет лица испортится.

— Тем лучше, — сказал Рауль, опять выпуская дым без затяжки. Его уже раздражала собственная внешность, а в особенности то, что он так и не утратил свою способность легко краснеть, словно ребенок. Даже сегодня Гримо заметил: "А что же вы покраснели?", когда речь зашла об Анжелике де Бофор. Не сегодня. Уже вчера. Люк, правда, объяснял это свойство тонкой и нежной кожей, близко расположенными кровеносными сосудами и заявил, что он, Люк, только радовался бы на его месте. Но Рауль решил избавиться от этого ребяческого свойства, когда его щеки покроются бронзовым загаром. А если трубка Гримо поможет, тем лучше.

— Трубка мира, — сказал Бофор, — Давай считать, что я этой бумаги не видел.

— Я все сказал, монсеньор, хао, — покачал головой Рауль. Тут он затянулся по-настоящему и закашлялся. Неопытный курильщик вызвал у герцога и старика сочувственные усмешки.

— Граф де Ла Фер предупреждает: курение опасно для вашего здоровья, — сказал Гримо.

— Да, доброго мало, — сказал Рауль, возвращая трубку старику.

— Вот и молодец, — заявил герцог, — Ты у нас красивый малый, не смотри на нас, старых греховодников. И розочками украсил себя — розы я вижу не только на твоей подписи.

Рауль так и заявился с розами под банданой и за ушами.

— Это мы все себя так украсили, ваша светлость. Вроде игры. В Древнем Риме жертвы тоже украшали себя цветами. А чем мы, Пираты, хуже древних римлян? Мы тоже любим цветы. И мы тоже жертвы, монсеньор.

— Не нагоняй на меня тоску, сынок. Какие вы к чертовой матери жертвы!

— Жертва жертве рознь. Вроде как Квинт Курций. Правда, цветов тогда не было. История об этом умалчивает. Но я думаю, потом туда все-таки пришли юные римлянки и бросили розы в пропасть, в которую со своим конем бросился Квинт Курций, чтобы спасти Рим. Монсеньор, я могу наговорить вам много лишнего. Можно, я лучше пойду? Разрешите отчалить, мой адмирал?

Бофор махнул рукой:

— Отваливай, мой адъютант.

— Вот, — сказал он Гримо, — Для чего было давать детям классическое образование?