Белый Шанхай. Роман о русских эмигрантах в Китае - Барякина Эльвира Валерьевна - Страница 121

Тамара слушала и чувствовала, как все в ней – душа, мысли, сердце – окостенело. Она глядела на полированный бок радио, на круглые ручки настройки… Тони был там, в Нанкине. Но он ведь сказал ей, что поехал в Циндао!

– К нам начали ломиться мародеры, – продолжал Клим. – Мы выкинули из окон все ценные вещи – пока солдаты дрались из-за них, мы могли оттянуть время. Дома у мистера Хобарта был радиопередатчик, и мы послали сигнал бедствия. Американские и британские корабли открыли огонь по городу, чтобы нам позволили уйти. Я не знаю, сколько при этом погибло китайцев, мне известны только наши потери…

Тамаре никогда не приходило в голову, что Тони может умереть раньше нее.

– Мы сделали веревки из простыней и перебрались через городскую стену. Сначала мужчины с оружием, потом женщины и дети. На берегу нас ждали шлюпки британского десанта.

– Вы уверены, что вас преследовали солдаты Чан Кайши, а не коммунисты? – спросил диктор. – Ведь между нами установлено перемирие.

– Вы считаете, что командующий полностью контролирует свои войска? – отозвался Клим. – Они делают что хотят. Это гражданская война: граждане убивают граждан потому, что им так хочется.

– Стало быть, обстрел Нанкина был оправдан?

Молчание.

– Я, знаете ли, счастлив, что сижу здесь и разговариваю с вами. А мог бы валяться в канаве с дыркой в голове.

«Скажи мне: Тони жив?! Скажи!» – молила Тамара.

– Я должен попрощаться со слушателями, – произнес Клим. – Сожалею, но это мой последний эфир. Я отправляюсь в Пекин по личным делам.

Зазвучала песня в исполнении гавайского трио.

Скрип половиц, скрип двери. В комнату вошел Тони с обвязанной головой:

– Шалтай-Болтай сидел на стене, Шалтай-Болтай свалился… потому что не выдержала веревка из простыни. Клим и британский лейтенант доволокли меня до шлюпки. А то бы не добрался.

– Это ничего, – проговорила Тамара плача. – Будем сидеть тут вдвоем, выздоравливать и слушать радио.

3

Возвращаясь на британском крейсере в Шанхай, Клим думал о том, что жизнь его – как индейское разноцветное ожерелье. Нанизал на шнурок события, города, знакомых, а потом за что-то зацепился, и бусины полетели в разные стороны. Сиди теперь, растерянный, и думай – как быть? Собирать все, лезть в дальние углы, – или черт с ними, пусть валяются как есть?

Нина при любом раскладе не вернется к нему: она была настолько несчастна в браке, что попросила помощи не у мужа, а у Тони Олмана.

«Эта женщина не для тебя – прими это, наконец».

Клим бросился в Нанкин, потому что испугался за Нину. Но главное – в душе вспыхнула подсознательная надежда: «Я выручу тебя, и ты расплатишься за свободу любовью».

Не будет этого. Все эти годы Клим любил не Нину Купину, а другую, выдуманную женщину. Он, как шаман, пытался изгнать «злого духа» из тела жены, не осознавая, что этот дух и есть ее суть. Глупо ждать, что Нина превратится в идеал из благодарности.

Она предложила ему единственную форму брака, которая ее устраивала: мы дружим, мы растим дочь, мы радуем друг друга в постели, но мы не принадлежим друг другу. Климу было мало этого: «Дайте либо все, либо ничего не надо». Он отдалился от Нины не потому, что хотел наказать ее, а потому, что не мог любить ее настоящую.Если отойти чуть в сторону, тогда видно лишь то, что восхищает: сила духа, острый ум, изящество и женственность. А другую сторону медали можно вовсе не замечать или подсмеиваться над ней, как над чем-то неважным.

Так ради чего все это? Ради чего надо было подставляться под пули и рисковать своей жизнью и жизнью дочери? Во время осады в Нанкине мародеры палили по окнам из винтовок. Клим думал: что будет с Китти, если его убьют? Валентина – старательная, но равнодушная – тут же бросит ее.

«Приза в любом случае не будет. Если ты спасешь Нину, то спасешь не для себя».

Сырое, промозглое утро. Клим сидел на носу корабля, слушал гул двигателя, смотрел на силуэты кранов и пристаней на берегу. Электрические фонари в тумане – как россыпь далеких звезд.

Надо придумывать себя заново. Решать: «Кто я?», «Какой я?»

Человек, который подстроится под требования Нины к «настоящему мужчине»? Переломится пополам, чтобы ей было удобно с ним? Закроет глаза на то, что ее мысли вечно крутятся вокруг трех «Б»: «богатство», «бахвальство» и «Бернар»?

Нет, конечно.

«Но я человек, который не бросит жену в беде – вот на этом надо стоять до конца».

А награда… Ну что ж – будем считать, что Клим ее уже получил. Десять лет страстной любви – не так мало.

4

Дон Фернандо перехватил Клима у лифта:

– Куда? Что это еще за мода – сначала пропасть, как сукин сын, потом объявления об уходе на весь Шанхай делать?

Клим сунул ему в руки длинный темный предмет:

– Это тебе – японский боевой веер тессен. Извини, вещь не новая, даже скорее древняя, но в хозяйстве пригодится.

Дон Фернандо раскрыл веер, пластины его были сделаны из металла.

– Говорят, удобная штука для отбивания стрел и нанесения колющих ран, – произнес Клим. – Ну или если сигналы войскам подавать надумаешь…

Дон Фернандо взглянул на него исподлобья:

– Ты что задумал?

– Я откупаюсь от тебя. В Нанкине во время осады мы вооружались, кто чем мог. У мистера Хобарта была коллекция японского оружия, мне достался веер. Самому Хобарту он уже не понадобится.

– Нет, ты мне объясни, – перебил дон Фернандо, – на кой черт ты едешь в Пекин?

Клим рассказал, что случилось с Ниной.

– И ты надеешься в одиночку спасти ее? – удивился дон. – Если дело политическое, то тебя даже не пустят к ней. Да и адвокатов, скорее всего, тоже.

– Мне нужно связаться с советским посольством в Пекине, – сказал Клим. – Посол наверняка сделает все, чтобы вызволить Фаню Бородину: все-таки она жена главного политического советника. Я надеюсь, что Нина будет с ней.

– Как ты выйдешь на посла? У тебя есть знакомые среди русских коммунистов?

– Есть один – здесь, в Шанхае. Невелика шишка, но все-таки. Он из агитаторов.

– А-а… ну ищи его в консульстве. Они сейчас там прячутся: ваши белогвардейцы взяли их в осаду. Вообще, дела коммунистов плохи. Чан Кайши открестился от них; в Ханькоу голод: все фабрики и лавки позакрывались. Жрать нечего, зато никакой эксплуатации. Последняя надежда – шанхайский пролетариат с Генеральным профсоюзом во главе. В Китайском городе четыре тысячи бойцов красной гвардии, но этого мало, чтобы совладать с Народной революционной армией. Они окопались в опорных пунктах – в Восточном библиотечном здании, в «Коммерческой прессе»… Коммунисты все двенадцать тысяч поставили бы под ружье – только ружья нет. На черном рынке патрона не достать ни за какие деньги.

– Кто-то все скупил?

Дон Фернандо многозначительно поиграл бровями.

Подошел лифт, мальчик в шапочке с галунами открыл дверь. Клим обнял Фернандо:

– Счастливо.

– Постарайся, чтобы тебя не прихлопнули! – крикнул дон и помахал боевым веером вслед уплывающему лифту.

5

Китти вылетела навстречу Климу:

– Папа! – С радостным воплем подбежала, уткнулась в колени.

Черные восторженные глаза, на щеке – след от наслюнявленного карандаша. Сколько раз говорил ей, чтобы не таскала его в рот!

Валентина что-то спрашивала. Клим отвечал невпопад: да… нет… Китти показала ему игрушечного утенка:

– Один мальчик подарил.

Вот те на, женихи объявились!

– Что за мальчик?

– Ну я говорю тебе – беленький. Он все время ждет, когда я на улицу гулять выйду. Сидит в окне и смотрит. Я ему язык показывала, а вчера не показала, и он мне утенка отдал.

Клим взял Китти на руки. Беленький мальчик влюбился в нее… Дурак не влюбится в такую красотку! Ох, солнце мое, как бы сделать, чтобы все у тебя было хорошо?

– К вам гостья, – сказала Чьинь, появляясь в дверях.