Белый Шанхай. Роман о русских эмигрантах в Китае - Барякина Эльвира Валерьевна - Страница 125

Она получила ровно то, что заказывала, – классическую трагедию: в Древней Греции так называли ритуальные пляски с последующим убиением жертвенного козла.

3

Когда Собачье Мясо понял, что шантажировать Михаила Бородина бесполезно, он отдал пленников Чжан Цзолиню. На несколько дней их перевели в городской острог, а потом посадили на поезд и отправили в Пекин.

Там, перед входом в тюрьму, Нина виделась с Фаней и дипкурьерами в последний раз.

Ее ввели в камеру-одиночку – железная кровать, керосиновая лампа, вонь лизола. Потом пришла надзирательница, лысая старуха с гнилыми зубами и когтями непомерной длины. Кожа у нее была как у перезрелого банана – желтая, в коричневых пятнах.

Старуха чуть-чуть говорила по-английски.

– Обыск, обыск…

Нина хотела раздеться, но тюремщица объяснила, что сама снимет с нее одежду. Холодные когти двигались по телу (закрыть глаза, шептать себе: «Сейчас все кончится»). Другие тюремщицы проверяли вещи: разодрали каждую пуговицу на жакете – они были обтянуты материей. Оставили юбку и кофту, все остальное унесли.

Ночью Нину отвели на допрос. В закопченной комнате сидели трое.

– Встаньте в центр квадрата, – сказал узколобый переводчик с худенькими длиннопалыми лапками.

На полу было очерчено место для преступников.

Следователь спрашивал, писец быстро вычерчивал на бумаге столбики иероглифов.

– Кем вы приходитесь Михаилу Бородину? Какова ваша цель пребывания в Китае? От кого вы получаете жалованье?

Скажешь правду – убьют здесь же, в камере, чтобы избежать «потери лица». Столько времени кормили пельменями, содержали под домашним арестом – и все зря? Нина повторила то, что уже говорилось сто раз: да, я прихожусь родственницей Бородину, в Шанхае живу четыре с лишним года, революционной деятельности не вела, ехала в Ханькоу навестить дорогого Мишу.

Бесконечные иероглифы – как крошечные паутинки. Нина чувствовала себя неопытной ведьмой на суде инквизиции.

Ночью – клопы. Днем – зной и вытягивающее силы ожидание. Встречи с «подельниками» запрещены, будь благодарна за то, что выводят на прогулку.

Белый каменный двор огорожен стенами с узкими окошками. В каждой камере – десятки копошащихся тел. Кашель, смрад, детский плач. Здесь содержали уголовных.

Нина нашла у стены растение, пробившееся между плитами. Принесла воды, полила, помыла чахлые листочки. Через несколько дней росток окреп, но его кто-то вырвал. Жалко было – словно убили птичку.

Утро – еще до рассвета – самые лучшие часы. Нина вставала, подходила к окну и долго смотрела на крыши Посольского квартала. Совсем рядом жили люди, не осознающие своего счастья.

Однажды они с Климом попали в грозу. Сначала было страшно: гром, молния, дождь стеной; они вымокли до нитки, развеселились и принялись танцевали танго под «трам-пам-пам» посреди дороги. С волос стекали капли, Нина, босоногая, прыгала по лужам, в руках – разбитые туфли. Клим хохотал и кружил ее, а на сухом крылечке под крышей сидел кот и смотрел на них с оторопелым удивлением.

Или вот еще одно воспоминание: Клим лежал на кровати, она встала рядом на колени, наклонилась к нему, чтобы поцеловать, а он вытащил из подушки белое перо, дунул, и оно пролетело сквозь вырез ее короткой кофточки, между грудями, и выскользнуло ему на живот. Глупости, но так смешно было!

Помнит ли Клим об этом? Вряд ли.

Теперь Нина каждое утро смаковала эти подробности. Днем старалась занять себя чем-то другим, чтобы не растратить их на жару и духоту. Поначалу ей казалось, что она быстро истощит запас воспоминаний, но за десять лет знакомства с Климом таких крошечных историй накопилось невероятно много.

Нина пыталась отыскать в памяти нечто подобное, связанное с Даниэлем. Пусто… Идеи, концепции, цитаты – этого добра сколько угодно. Но Даниэль никогда не стал бы прыгать с ней по лужам или вызывать эхо в горах: «Эге-гей! Лешие, вы где? Ой, нет, лешие – это в лесу… А здесь кто? Красные партизаны? Эге-гей, партизаны! Все, молчу, молчу…»

4

Старуха с когтями отвела ее в комнату для свиданий. Там Нину ждал хорошо одетый молодой человек с большой родинкой на щеке. Он поздоровался, сжал ее руку.

– Моя фамилия Канторович, – сказал он по-русски. – Я буду вашим защитником на суде.

– То есть? – не поняла Нина.

– Следствие по вашему делу закончено и передано в предварительный суд. Вас обвиняют по сто первой статье: приговор – или пожизненное заключение, или смертная казнь. Присаживайтесь.

Он светился от радости, как начинающий хирург, который наконец дорвался до самостоятельной операции.

– Вы, наверное, хотите узнать, что с Фаней? Она в полном порядке, передает вам привет.

Нина едва понимала, о чем он говорит. Господи боже мой, смертная казнь! За что?

– Обвинительный акт составлен нелепо и совершенно бездоказательно, поэтому, я думаю, до открытого суда дело не дойдет, – болтал Канторович. – Мы пригласили нескольких китайских адвокатов: судья будет охотнее прислушиваться к их доводам. Мне нужно, чтобы вы подписали доверенности на меня, на господина Ма Дэчжэна и Го Тингбао. Это очень хорошо, что они согласились представлять ваши интересы – они никогда не берутся за дела, которые нельзя выиграть.

– Все мои деньги в Шанхае… как я им буду платить? – произнесла Нина.

Канторович с удивлением посмотрел на нее:

– Вы что, с ума сошли? За все платит советская сторона.

После свидания с адвокатом старуха вновь обыскала Нину.

– Это мои самые счастливые часы – приходить к вам, – сказала она. – Вы вся такая беленькая, свежая…

Нина не испытывала уже ничего, кроме приглушенного страдания.

Ночь, клопы, духота. Направо пойдешь – шею свернешь, налево пойдешь – всю жизнь здесь проведешь, прямо – заставят служить большевикам. Они ведь не просто так ее вызволяют. Они захотят что-то взамен.

Решение – яростное, упрямое: «Черта с два, товарищи! Когдя я выйду отсюда, я уеду в Шанхай – мириться со своим мужем».

А вдруг Клим уже здесь? Несмотря ни на что, разузнал, где она, отправился следом.

Чем больше Нина об этом думала, тем вернее чувствовала: да, он тут, в Пекине. По-другому и быть не могло.

Глава 79

1

На улице ждала черная карета.

– Залезай, – сказал конвойный.

Там, на деревянных скамьях, сидели Бородина и дипкурьеры.

– Ниночка! – Фаня ухватила ее за руки и заплакала.

– Товарищи женщины, крепитесь, – призывал дипкурьер Грейбус, но тоже расчувствовался и отвернулся к зарешеченному окну.

В карету сели двое солдат с ружьями:

– Прекратить разговоры!

– То, что нас повезли на суд всех вместе, – это хороший знак, – успел шепнул Грейбус Нине. У самого зубы стучали от волнения.

Большой светлый зал. На возвышении стол и три кресла. На местах для публики никого: заседание закрытое.

Канторович дал последние наставления:

– Главное, держите себя в руках. А мы, – он оглянулся на степенных китайских коллег, – все устроим.

Переводчик:

– Всем встать!

У судьи не лицо, а посмертная маска.

– Садитесь.

Духота, скрип скамьи. Поднимали по очереди, допрашивали через переводчика:

– Назовите свое имя. Сколько времени вы прожили в Китае?

Часы на стене – стрелки замерли. Нина извелась, глядя на них. Только потом догадалась, что механизм сломан.

Фаня обмахивалась ладонью, ерзала. Нине казалось, что она сейчас вытворит что-нибудь и все испортит. Пожизненное заключение или смертный приговор… А если приговорят к смерти, что сделают? Голову отрубят?

Фаня только однажды повысила голос: когда обвинитель сказал, что она ввезла в страну семьдесят миллионов серебряных долларов – на дело революции.

– Да вы хоть представляете себе, сколько это – семьдесят миллионов? Я что, под юбкой их притащила?