Король-Бродяга (День дурака, час шута) (СИ) - Белякова Евгения Петровна - Страница 12

— Ваша Светлость, я просто не знаю, что бы мы без вас делали, такие ценители как вы в наше время…

— Оставим пустые разговоры, Джок. Лесть меня перестала впечатлять уже давным-давно. Поговорим о вас…

— Обо мне? — честно признаюсь, я был немного обижен сменой темы, ведь говорил я абсолютно искренне, в кои то веки.

— Да, о вас. Вы ведь Актер с большой буквы… Как я уже сказал, я люблю искусство. И наиглавнейшим, самым важным, самым искренним и чутким считаю театр. Где еще можно найти жизнь во всей красоте, многообразии и правдивости? Абсурд, но сыгранная на сцене жизнь порой искреннее жизни настоящей. Реальнее…

Герцог на секунду прикрыл глаза, словно желал в полной мере прочувствовать каждое свое слово. Руки его лежали на подлокотниках, как две сухие, белесые бабочки.

— Но я опять отклоняюсь от темы, мой друг, а тем временем забыл самое главное… У меня для вас подарок.

Он полез в широкие складки своей черной, пыльной мантии и достал небольшую коробочку. Протянул мне. Если бы я тогда смотрел на его лицо, а не на подарок, я бы заметил там легкую улыбку, холодную, как сама смерть. Я уверен. Но я не посмотрел. Вместо этого я любовался подарком.

Да… вычурное золотое кольцо, тяжелое, причудливо украшенное листьями, даже не кольцо, а перстень. И рубин в нем, швыряющий алые искры мне в лицо, как диковинный вызов — надень меня, надень…

— Наденьте. Оно ваше.

Я с трудом протиснул свой палец в золотой капкан и отставил руку в сторону, любуясь игрой света в гранях камня. Тут герцог хихикнул, и я изумленно поднял голову.

— Шесть — вербена, два — шалфей, надевай меня скорей… Пять — крапивник, лебеда, меня не снимешь никогда…

Я подумал — он сошел с ума. Я подумал — я сошел с ума. Я многое передумал за эти секунды… которые длились век… А потом…

— Я обманул вас, мой талантливый друг. Вино, плюс стишок, а главное — кольцо, и вот вы уже в цепких объятиях времени. Вернее, наоборот — вы вырвались из его лап, и теперь вольны заниматься чем хотите, хоть актерством, хоть чем — но неопределенно долго. Я бы сказал, очень долго.

Уголок его рта дернулся, а у меня похолодели кончики пальцев. Казалось, навсегда.

— Снять его действительно невозможно. Живите долго, хе-хе… Я даже не прошу вас приезжать ко мне каждый год, можете вообще забыть дорогу сюда, а, учитывая вашу импульсивность, я думаю, именно так вы и сделаете… Но я не эгоист. Я дарю, совершенно безвозмездно, ваш талант и ваше искусство людям… А теперь… — герцог с доброй и безумной улыбкой посмотрел на меня, безуспешно пытающегося содрать ненавистный дар с пальца, — идите, не хочу вас больше задерживать. И прикройте за собой дверь, Ваше Бывшее Величество, сквозит…

***

НАСТОЯЩЕЕ. ГОРЫ АГА-РААВ.

Перечитал написанное вчера. По-моему, я довольно красочно изобразил герцога; по крайней мере, при прочтении он как живой, встал у меня перед глазами. Меня аж передернуло. Заныл палец, тот самый, на котором кольцо; я той же ночью, как герцог преподнес мне свой дар, испугавшись до одури, попытался избавиться от него посредством кинжала. От пальца, я имею в виду; но у меня ничего не вышло. Не спрашивайте, как, не вышло и все.

Приходила в гости Хилли, приносила какую-то большую бутыль с узким горлышком и пузатыми боками. Судя по цвету жидкости, маслянисто обмывающей бока бутыли, там когда-то хранилась голова младенца, определенно. Видимо, она раздобыла ее во время одной из своих эскапад — она зарабатывает на жизнь то ли разбоем на больших дорогах, то ли наемничеством, спасая купцов от разбойников. Точно не знаю, а уточнять как-то неудобно.

У меня возник вопрос — как она умудрилась в такое узкое горло втиснуть голову; я его, естественно, тут же и задал. А она сказала, что я — извращенец, что это какая-то настойка на крупных яблоках.

Нет. Я не извращенец, извращенцы те, кто сует головы младенцев в бутылки а потом предлагает это пить. Потом мы затеяли долгий философский разговор. Философскими я обычно называю те разговоры, когда речь идет о том, чего не существует, или что нельзя увидеть или пощупать, и что не имеет ответа. Вот сегодня, например — о смерти.

— Джок, ты боишься смерти?

Знала бы она… Эх, рано еще посвящать ее в особенности моей жизни и называть свой реальный возраст. Не поверит, решит, что я окончательно свихнулся на старости лет. Мне опять пришлось врать.

— Боюсь, деточка. Она приходит так неожиданно, даже в дверь не стучит, ее нельзя отвлечь предложением выпить чаю с почерствевшими булочками (кстати, надо бы послать Рэда в деревню за свежими), нельзя разжалобить или попросить отсрочку…

Ложь, наглая ложь, и я — живое свидетельство своей собственной лжи. Пользуясь моим сравнением, я не только уговорил Смерть угоститься чаем, но и заболтал ее до такой степени, что она забыла, зачем пришла, съела все булки, вежливо попрощалась и, пожелав доброго здоровья, ушла восвояси.

— А что там, ну, после жизни? Как думаешь?

— Разные философы дают разные ответы. Выбирай на свой вкус любой, пока из них все равно никто не возвращался из-за грани, чтобы рассказать правду. У нас, в Невиане, верят что после смерти человек — если он правильно жил, — попадает в Сады Богов, где ведет жизнь праздную и созерцательную. Мне такое представление никогда не нравилось, слишком уж бездеятельно и скучно. В Хавире то, чем ты занимаешься после смерти, зависит от того, какому богу ты поклонялся при жизни. Последователи Гкота считают, что Бог пожирает их души и они в нем вечно перевариваются. Жрицы Матери уверяют народ, что там, за гранью, ничего нет, кроме этой самой матери, и она принимает их в себя а потом рожает снова в этот мир в других телах… Ну а жрицы Девы-Без-Невинности что в этой жизни ведут активную половую жизнь во славу своей богини, что там — все без разницы. Во что верят соотечественники Рэда, лучше спроси у него, я плохо разбираюсь в северном пантеоне.

Хил задумчиво склонила голову набок, так знакомо и трогательно. Иногда она бывает мила, когда не распускает язычок. Вот, даже чаю мне налила, не поленилась сходить на кухню за кипятком.

— Я не о богах или пантеонах. Во что веришь ты?

— Я, как ты уже успела заметить, отношусь к различным теориям весьма скептически. Пока сам не проверю…

— Вернешься тогда, расскажешь мне, на что это похоже? — она игриво и немного ехидно улыбнулась, а я ответил вполне серьезно.

— Постараюсь.

Она засмеялась и тряхнула головой, снова жестом резанув меня по сердцу; чтобы отвлечься, я спросил:

— А с чего вдруг такие вопросы появились?

— Да так… — она мигом подрастеряла свою веселость, стала отводить глаза и смущенно ковырять пальцем мой старый плед (она сидела у моих ног), словом, проявлять явное нежелание отвечать на вопрос. Но от меня так легко не отделаешься.

— Ну так? Расскажи.

— Дело в том, что я… ну, ты знаешь, я, когда уезжаю, занимаюсь разными делами… Жить ведь на что-то надо.

— Надо, надо жить, добывать пропитание самой, что уж там, золото дядюшки Джока не для таких как ты, гордость не позволит попросить, — съехидничал я.

— Да, гордость! — она вскинула голову, засверкала глазами. Хилли особенно прекрасна именно в такие мгновения — когда готова вцепиться зубами мне в глотку.

— Девочка моя, успокойся, я уважаю твою гордость, — я совсем не хотел с ней ссориться, поэтому сделал миролюбивое лицо. — Расскажи же, что случилось.

— Я взялась за один заказ…

Я поморщился, благо она уже смотрела не на меня, а в стену. Не мое, конечно, дело, чем она на хлеб зарабатывает, но, похоже, она умудрилась выбрать для себя не самую безопасную профессию.

— Караван был богатый, мы должны были сопроводить их до границы с Хавиром, а потом вернуться. Оставался всего день, Джок, еще день — и мы бы забрали плату и уехали, но это был — как ты говоришь обычно? — 'закон подлости'. На нас напали именно в последний день. Их было больше, но мы все-таки победили, хотя потеряли почти половину своих. Меня тогда ранили в живот…